Неточные совпадения
Раскольников не привык к толпе и, как уже сказано, бежал всякого общества, особенно в последнее время. Но теперь его
вдруг что-то потянуло к людям. Что-то совершалось в нем как бы новое, и вместе
с тем ощутилась какая-то жажда людей. Он так устал от целого месяца этой сосредоточенной тоски своей и мрачного возбуждения,
что хотя одну минуту хотелось ему вздохнуть в другом мире, хотя бы в каком бы то ни было, и, несмотря на всю грязь обстановки, он
с удовольствием оставался теперь в распивочной.
Бывают иные встречи, совершенно даже
с незнакомыми нам людьми, которыми мы начинаем интересоваться
с первого взгляда, как-то
вдруг, внезапно, прежде
чем скажем слово.
— Нет, учусь… — отвечал молодой человек, отчасти удивленный и особенным витиеватым тоном речи, и тем,
что так прямо, в упор, обратились к нему. Несмотря на недавнее мгновенное желание хотя какого бы ни было сообщества
с людьми, он при первом, действительно обращенном к нему, слове
вдруг ощутил свое обычное неприятное и раздражительное чувство отвращения ко всякому чужому лицу, касавшемуся или хотевшему только прикоснуться к его личности.
Мармеладов остановился, хотел было улыбнуться, но
вдруг подбородок его запрыгал. Он, впрочем, удержался. Этот кабак, развращенный вид, пять ночей на сенных барках и штоф, а вместе
с тем эта болезненная любовь к жене и семье сбивали его слушателя
с толку. Раскольников слушал напряженно, но
с ощущением болезненным. Он досадовал,
что зашел сюда.
Ну-с, государь ты мой (Мармеладов
вдруг как будто вздрогнул, поднял голову и в упор посмотрел на своего слушателя), ну-с, а на другой же день, после всех сих мечтаний (то есть это будет ровно пять суток назад тому) к вечеру, я хитрым обманом, как тать в нощи, похитил у Катерины Ивановны от сундука ее ключ, вынул,
что осталось из принесенного жалованья, сколько всего уж не помню, и вот-с, глядите на меня, все!
Он встал на ноги, в удивлении осмотрелся кругом, как бы дивясь и тому,
что зашел сюда, и пошел на Т—в мост. Он был бледен, глаза его горели, изнеможение было во всех его членах, но ему
вдруг стало дышать как бы легче. Он почувствовал,
что уже сбросил
с себя это страшное бремя, давившее его так долго, и на душе его стало
вдруг легко и мирно. «Господи! — молил он, — покажи мне путь мой, а я отрекаюсь от этой проклятой… мечты моей!»
Конечно, если бы даже целые годы приходилось ему ждать удобного случая, то и тогда, имея замысел, нельзя было рассчитывать наверное на более очевидный шаг к успеху этого замысла, как тот, который представлялся
вдруг сейчас. Во всяком случае, трудно было бы узнать накануне и наверно,
с большею точностию и
с наименьшим риском, без всяких опасных расспросов и разыскиваний,
что завтра, в таком-то часу, такая-то старуха, на которую готовится покушение, будет дома одна-одинехонька.
Стараясь развязать снурок и оборотясь к окну, к свету (все окна у ней были заперты, несмотря на духоту), она на несколько секунд совсем его оставила и стала к нему задом. Он расстегнул пальто и высвободил топор из петли, но еще не вынул совсем, а только придерживал правою рукой под одеждой. Руки его были ужасно слабы; самому ему слышалось, как они,
с каждым мгновением, все более немели и деревенели. Он боялся,
что выпустит и уронит топор…
вдруг голова его как бы закружилась.
Вдруг он припомнил и сообразил,
что этот большой ключ,
с зубчатою бородкой, который тут же болтается
с другими маленькими, непременно должен быть вовсе не от комода (как и в прошлый раз ему на ум пришло), а от какой-нибудь укладки, и
что в этой-то укладке, может быть, все и припрятано.
Вдруг послышалось,
что в комнате, где была старуха, ходят. Он остановился и притих, как мертвый. Но все было тихо, стало быть померещилось.
Вдруг явственно послышался легкий крик или как будто кто-то тихо и отрывисто простонал и замолчал. Затем опять мертвая тишина,
с минуту или
с две. Он сидел на корточках у сундука и ждал, едва переводя дух, но
вдруг вскочил, схватил топор и выбежал из спальни.
Он плохо теперь помнил себя;
чем дальше, тем хуже. Он помнил, однако, как
вдруг, выйдя на канаву, испугался,
что мало народу и
что тут приметнее, и хотел было поворотить назад в переулок. Несмотря на то,
что чуть не падал, он все-таки сделал крюку и пришел домой
с другой совсем стороны.
Раскольникову показалось,
что письмоводитель стал
с ним небрежнее и презрительнее после его исповеди, — но странное дело, — ему
вдруг стало самому решительно все равно до чьего бы то ни было мнения, и перемена эта произошла как-то в один миг, в одну минуту.
«А черт возьми это все! — подумал он
вдруг в припадке неистощимой злобы. — Ну началось, так и началось, черт
с ней и
с новою жизнию! Как это, господи, глупо!.. А сколько я налгал и наподличал сегодня! Как мерзко лебезил и заигрывал давеча
с сквернейшим Ильей Петровичем! А впрочем, вздор и это! Наплевать мне на них на всех, да и на то,
что я лебезил и заигрывал! Совсем не то! Совсем не то!..»
Раскольников в бессилии упал на диван, но уже не мог сомкнуть глаз; он пролежал
с полчаса в таком страдании, в таком нестерпимом ощущении безграничного ужаса, какого никогда еще не испытывал.
Вдруг яркий свет озарил его комнату: вошла Настасья со свечой и
с тарелкой супа. Посмотрев на него внимательно и разглядев,
что он не спит, она поставила свечку на стол и начала раскладывать принесенное: хлеб, соль, тарелку, ложку.
Но, поднеся несколько ложек, Разумихин
вдруг приостановился и объявил,
что насчет дальнейшего надо посоветоваться
с Зосимовым.
Ну, да все это вздор, а только она, видя,
что ты уже не студент, уроков и костюма лишился и
что по смерти барышни ей нечего уже тебя на родственной ноге держать,
вдруг испугалась; а так как ты,
с своей стороны, забился в угол и ничего прежнего не поддерживал, она и вздумала тебя
с квартиры согнать.
— Ну, и руки греет, и наплевать! Так
что ж,
что греет! — крикнул
вдруг Разумихин, как-то неестественно раздражаясь, — я разве хвалил тебе то,
что он руки греет? Я говорил,
что он в своем роде только хорош! А прямо-то, во всех-то родах смотреть — так много ль людей хороших останется? Да я уверен,
что за меня тогда совсем
с требухой всего-то одну печеную луковицу дадут, да и то если
с тобой в придачу!..
— Послушайте,
что ж вам все стоять у дверей-то? — перебил
вдруг Разумихин, — коли имеете
что объяснить, так садитесь, а обоим вам,
с Настасьей, там тесно. Настасьюшка, посторонись, дай пройти! Проходите, вот вам стул, сюда! Пролезайте же!
— Вы сумасшедший, — выговорил почему-то Заметов тоже чуть не шепотом и почему-то отодвинулся
вдруг от Раскольникова. У того засверкали глаза; он ужасно побледнел; верхняя губа его дрогнула и запрыгала. Он склонился к Заметову как можно ближе и стал шевелить губами, ничего не произнося; так длилось
с полминуты; он знал,
что делал, но не мог сдержать себя. Страшное слово, как тогдашний запор в дверях, так и прыгало на его губах: вот-вот сорвется; вот-вот только спустить его, вот-вот только выговорить!
Только
что Раскольников отворил дверь на улицу, как
вдруг, на самом крыльце, столкнулся
с входившим Разумихиным. Оба, даже за шаг еще, не видали друг друга, так
что почти головами столкнулись. Несколько времени обмеривали они один другого взглядом. Разумихин был в величайшем изумлении, но
вдруг гнев, настоящий гнев, грозно засверкал в его глазах.
В контору надо было идти все прямо и при втором повороте взять влево: она была тут в двух шагах. Но, дойдя до первого поворота, он остановился, подумал, поворотил в переулок и пошел обходом, через две улицы, — может быть, безо всякой цели, а может быть, чтобы хоть минуту еще протянуть и выиграть время. Он шел и смотрел в землю.
Вдруг как будто кто шепнул ему что-то на ухо. Он поднял голову и увидал,
что стоит у тогодома, у самых ворот.
С того вечера он здесь не был и мимо не проходил.
Да он и сам не знал; ему, как хватавшемуся за соломинку,
вдруг показалось,
что и ему «можно жить,
что есть еще жизнь,
что не умерла его жизнь вместе
с старой старухой».
Я уверена,
что он и теперь
вдруг что-нибудь может сделать
с собой такое,
чего ни один человек никогда и не подумает сделать…
Дамы потихоньку пошли за отправившимся по лестнице вперед Разумихиным, и когда уже поравнялись в четвертом этаже
с хозяйкиною дверью, то заметили,
что хозяйкина дверь отворена на маленькую щелочку и
что два быстрые черные глаза рассматривают их обеих из темноты. Когда же взгляды встретились, то дверь
вдруг захлопнулась, и
с таким стуком,
что Пульхерия Александровна чуть не вскрикнула от испуга.
Хотели было броситься отыскивать Петра Петровича, чтобы хоть
с его помощию… потому
что ведь мы были одни, совершенно одни, — протянула она жалобным голосом и
вдруг совсем осеклась, вспомнив,
что заговаривать о Петре Петровиче еще довольно опасно, несмотря на то, «
что все уже опять совершенно счастливы».
Сказав это, он
вдруг смутился и побледнел: опять одно недавнее ужасное ощущение мертвым холодом прошло по душе его; опять ему
вдруг стало совершенно ясно и понятно,
что он сказал сейчас ужасную ложь,
что не только никогда теперь не придется ему успеть наговориться, но уже ни об
чем больше, никогда и ни
с кем, нельзя ему теперь говорить. Впечатление этой мучительной мысли было так сильно,
что он, на мгновение, почти совсем забылся, встал
с места и, не глядя ни на кого, пошел вон из комнаты.
— Да, прекрасный, превосходный, образованный, умный… — заговорил
вдруг Раскольников какою-то неожиданною скороговоркой и
с каким-то необыкновенным до сих пор оживлением, — уж не помню, где я его прежде, до болезни, встречал… Кажется, где-то встречал… Вот и этот тоже хороший человек! — кивнул он на Разумихина, — нравится он тебе, Дуня? — спросил он ее и
вдруг, неизвестно
чему, рассмеялся.
Пульхерия Александровна дрожащими руками передала письмо. Он
с большим любопытством взял его. Но, прежде
чем развернуть, он
вдруг как-то
с удивлением посмотрел на Дунечку.
Соня села, чуть не дрожа от страху, и робко взглянула на обеих дам. Видно было,
что она и сама не понимала, как могла она сесть
с ними рядом. Сообразив это, она до того испугалась,
что вдруг опять встала и в совершенном смущении обратилась к Раскольникову.
— Да-с, закуску; она вас очень велела благодарить,
что вы вчера помогли нам… без вас совсем бы нечем похоронить. — И губы и подбородок ее
вдруг запрыгали, но она скрепилась и удержалась, поскорей опять опустив глаза в землю.
— А знаешь
что? —
вдруг обратился он к Разумихину
с плутоватою улыбкой, — я, брат, сегодня заметил,
что ты
с утра в каком-то необыкновенном волнении состоишь? Правда?
— Ну, ты! следователь!.. Ну, да черт
с вами со всеми! — отрезал Разумихин и
вдруг, рассмеявшись сам,
с повеселевшим лицом, как ни в
чем не бывало, подошел к Порфирию Петровичу.
— О, на самой простейшей-с! — и
вдруг Порфирий Петрович как-то явно насмешливо посмотрел на него, прищурившись и как бы ему подмигнув. Впрочем, это, может быть, только так показалось Раскольникову, потому
что продолжалось одно мгновение. По крайней мере, что-то такое было. Раскольников побожился бы,
что он ему подмигнул, черт знает для
чего.
— Надоели они мне очень вчера, — обратился
вдруг Раскольников к Порфирию
с нахально-вызывающею усмешкой, — я и убежал от них квартиру нанять, чтоб они меня не сыскали, и денег кучу
с собой захватил. Вон господин Заметов видел деньги-то. А
что, господин Заметов, умен я был вчера али в бреду, разрешите-ка спор!
Подходя давеча уже к крыльцу Бакалеева, ему
вдруг вообразилось,
что какая-нибудь вещь, какая-нибудь цепочка, запонка или даже бумажка, в которую они были завернуты
с отметкою старухиною рукой, могла как-нибудь тогда проскользнуть и затеряться в какой-нибудь щелочке, а потом
вдруг выступить перед ним неожиданною и неотразимою уликой.
— Отчего я так и думал,
что с вами непременно что-нибудь в этом роде случается! — проговорил
вдруг Раскольников и в ту же минуту удивился,
что это сказал. Он был в сильном волнении.
В коридоре было темно; они стояли возле лампы.
С минуту они смотрели друг на друга молча. Разумихин всю жизнь помнил эту минуту. Горевший и пристальный взгляд Раскольникова как будто усиливался
с каждым мгновением, проницал в его душу, в сознание.
Вдруг Разумихин вздрогнул. Что-то странное как будто прошло между ними… Какая-то идея проскользнула, как будто намек; что-то ужасное, безобразное и
вдруг понятое
с обеих сторон… Разумихин побледнел как мертвец.
И он
вдруг ощутил,
что мнительность его, от одного соприкосновения
с Порфирием, от двух только слов, от двух только взглядов, уже разрослась в одно мгновение в чудовищные размеры… и
что это страшно опасно: нервы раздражаются, волнение увеличивается. «Беда! Беда!.. Опять проговорюсь».
— Славная вещь, славная вещь… — повторял Порфирий Петрович, как будто задумавшись
вдруг о чем-то совсем другом, — да! славная вещь! — чуть не вскрикнул он под конец,
вдруг вскинув глаза на Раскольникова и останавливаясь в двух шагах от него. Это многократное глупенькое повторение,
что казенная квартира славная вещь, слишком, по пошлости своей, противоречило
с серьезным, мыслящим и загадочным взглядом, который он устремил теперь на своего гостя.
— А знаете
что, — спросил он
вдруг, почти дерзко смотря на него и как бы ощущая от своей дерзости наслаждение, — ведь это существует, кажется, такое юридическое правило, такой прием юридический — для всех возможных следователей — сперва начать издалека,
с пустячков, или даже
с серьезного, но только совсем постороннего, чтобы, так сказать, ободрить, или, лучше сказать, развлечь допрашиваемого, усыпить его осторожность, и потом
вдруг, неожиданнейшим образом огорошить его в самое темя каким-нибудь самым роковым и опасным вопросом; так ли?
Тот засмеялся было сам, несколько принудив себя; но когда Порфирий, увидя,
что и он тоже смеется, закатился уже таким смехом,
что почти побагровел, то отвращение Раскольникова
вдруг перешло всю осторожность: он перестал смеяться, нахмурился и долго и ненавистно смотрел на Порфирия, не спуская
с него глаз, во все время его длинного и как бы
с намерением непрекращавшегося смеха.
Да об
чем вас спрашивать, — закудахтал
вдруг Порфирий Петрович, тотчас же изменяя и тон и вид и мигом перестав смеяться, — да не беспокойтесь, пожалуйста, — хлопотал он, то опять бросаясь во все стороны, то
вдруг принимаясь усаживать Раскольникова, — время терпит, время терпит-с, и все это одни пустяки-с!
Ну кто же, скажите, из всех подсудимых, даже из самого посконного мужичья, не знает,
что его, например, сначала начнут посторонними вопросами усыплять (по счастливому выражению вашему), а потом
вдруг и огорошат в самое темя, обухом-то-с, хе! хе! хе! в самое-то темя, по счастливому уподоблению вашему! хе! хе! так вы это в самом деле подумали,
что я квартирой-то вас хотел… хе! хе!
— Я не дам себя мучить, — зашептал он
вдруг по-давешнему,
с болью и
с ненавистию мгновенно сознавая в себе,
что не может не подчиниться приказанию, и приходя от этой мысли еще в большее бешенство, — арестуйте меня, обыскивайте меня, но извольте действовать по форме, а не играть со мной-с! Не смейте…
— Какой сюрпризик?
что такое? — спросил он,
вдруг останавливаясь и
с испугом смотря на Порфирия.
Он, видимо, до того увлекся
с Николаем,
что на одно мгновение даже забыл о Раскольникове. Теперь он
вдруг опомнился, даже смутился…
— А уж и не знаю,
чего вам пожелать
с своей стороны! — подхватил Раскольников, уже начинавший спускаться
с лестницы, но
вдруг опять оборачиваясь к Порфирию, — пожелал бы больших успехов, да ведь видите, какая ваша должность комическая!
Она уставилась было взглядом на золотой лорнет Петра Петровича, который он придерживал в левой руке, а вместе
с тем и на большой, массивный, чрезвычайно красивый перстень
с желтым камнем, который был на среднем пальце этой руки, — но
вдруг и от него отвела глаза и, не зная уж куда деваться, кончила тем,
что уставилась опять прямо в глаза Петру Петровичу.
— Позвольте спросить, —
вдруг встала Соня, — вы ей
что изволили говорить вчера о возможности пенсиона? Потому, она еще вчера говорила мне,
что вы взялись ей пенсион выхлопотать. Правда это-с?
Считая почему-то,
что за всех неявившихся должна быть в ответе Амалия Ивановна, она
вдруг стала обращаться
с ней до крайности небрежно,
что та немедленно заметила и до крайности была этим пикирована.