Неточные совпадения
Видишь, Родя, чтобы сделать в
свете карьеру, достаточно, по-моему, всегда сезон наблюдать; если в январе спаржи не потребуешь,
то несколько целковых в кошельке сохранишь;
то же в отношении
и к сей покупке.
Он обернулся к ней.
Та сбежала последнюю лестницу
и остановилась вплоть перед ним, ступенькой выше его. Тусклый
свет проходил со двора. Раскольников разглядел худенькое, но милое личико девочки, улыбавшееся ему
и весело, по-детски, на него смотревшее. Она прибежала с поручением, которое, видимо, ей самой очень нравилось.
Тут втягивает; тут конец
свету, якорь, тихое пристанище, пуп земли, трехрыбное основание мира, эссенция блинов, жирных кулебяк, вечернего самовара, тихих воздыханий
и теплых кацавеек, натопленных лежанок, — ну, вот точно ты умер, а в
то же время
и жив, обе выгоды разом!
Вымылся он в это утро рачительно, — у Настасьи нашлось мыло, — вымыл волосы, шею
и особенно руки. Когда же дошло до вопроса: брить ли свою щетину иль нет (у Прасковьи Павловны имелись отличные бритвы, сохранившиеся еще после покойного господина Зарницына),
то вопрос с ожесточением даже был решен отрицательно: «Пусть так
и остается! Ну как подумают, что я выбрился для… да непременно же подумают! Да ни за что же на
свете!
— Ее-то? Теперь? Ах да… вы про нее! Нет. Это все теперь точно на
том свете…
и так давно. Да
и все-то кругом точно не здесь делается…
Одним словом, если припомните, проводится некоторый намек на
то, что существуют на
свете будто бы некоторые такие лица, которые могут…
то есть не
то что могут, а полное право имеют совершать всякие бесчинства
и преступления,
и что для них будто бы
и закон не писан.
Огромная масса людей, материал, для
того только
и существует на
свете, чтобы, наконец, чрез какое-то усилие, каким-то таинственным до сих пор процессом, посредством какого-нибудь перекрещивания родов
и пород, понатужиться
и породить, наконец, на
свет, ну хоть из тысячи одного, хотя сколько-нибудь самостоятельного человека.
Весьма вероятно
и то, что Катерине Ивановне захотелось, именно при этом случае, именно в
ту минуту, когда она, казалось бы, всеми на
свете оставлена, показать всем этим «ничтожным
и скверным жильцам», что она не только «умеет жить
и умеет принять», но что совсем даже не для такой доли
и была воспитана, а воспитана была в «благородном, можно даже сказать в аристократическом полковничьем доме»,
и уж вовсе не для
того готовилась, чтобы самой мести пол
и мыть по ночам детские тряпки.
Петр Петрович Лужин, например, самый, можно сказать, солиднейший из всех жильцов, не явился, а между
тем еще вчера же вечером Катерина Ивановна уже успела наговорить всем на
свете,
то есть Амалии Ивановне, Полечке, Соне
и полячку, что это благороднейший, великодушнейший человек, с огромнейшими связями
и с состоянием, бывший друг ее первого мужа, принятый в доме ее отца
и который обещал употребить все средства, чтобы выхлопотать ей значительный пенсион.
Ну-с; так вот: если бы вдруг все это теперь на ваше решение отдали:
тому или
тем жить на
свете,
то есть Лужину ли жить
и делать мерзости или умирать Катерине Ивановне?
то как бы вы решили: кому из них умереть?
«Чем, чем, — думал он, — моя мысль была глупее других мыслей
и теорий, роящихся
и сталкивающихся одна с другой на
свете, с
тех пор как этот
свет стоит? Стоит только посмотреть на дело совершенно независимым, широким
и избавленным от обыденных влияний взглядом,
и тогда, конечно, моя мысль окажется вовсе не так… странною. О отрицатели
и мудрецы в пятачок серебра, зачем вы останавливаетесь на полдороге!
Неточные совпадения
Бывало, льстивый голос
света // В нем злую храбрость выхвалял: // Он, правда, в туз из пистолета // В пяти саженях попадал, //
И то сказать, что
и в сраженье // Раз в настоящем упоенье // Он отличился, смело в грязь // С коня калмыцкого свалясь, // Как зюзя пьяный,
и французам // Достался в плен: драгой залог! // Новейший Регул, чести бог, // Готовый вновь предаться узам, // Чтоб каждым утром у Вери // В долг осушать бутылки три.
Мои богини! что вы? где вы? // Внемлите мой печальный глас: // Всё
те же ль вы? другие ль девы, // Сменив, не заменили вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, //
И, устремив на чуждый
свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду я зевать //
И о былом воспоминать?
Так мысль ее далече бродит: // Забыт
и свет и шумный бал, // А глаз меж
тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, //
И локтем Таню враз толкнули, //
И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В
той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Условий
света свергнув бремя, // Как он, отстав от суеты, // С ним подружился я в
то время. // Мне нравились его черты, // Мечтам невольная преданность, // Неподражательная странность //
И резкий, охлажденный ум. // Я был озлоблен, он угрюм; // Страстей игру мы знали оба; // Томила жизнь обоих нас; // В обоих сердца жар угас; // Обоих ожидала злоба // Слепой Фортуны
и людей // На самом утре наших дней.
Шум, хохот, беготня, поклоны, // Галоп, мазурка, вальс… Меж
тем // Между двух теток, у колонны, // Не замечаема никем, // Татьяна смотрит
и не видит, // Волненье
света ненавидит; // Ей душно здесь… Она мечтой // Стремится к жизни полевой, // В деревню, к бедным поселянам, // В уединенный уголок, // Где льется светлый ручеек, // К своим цветам, к своим романам //
И в сумрак липовых аллей, // Туда, где он являлся ей.