Неточные совпадения
«О боже! как это все отвратительно! И неужели, неужели я… нет, это вздор, это нелепость! — прибавил он решительно. — И неужели такой ужас мог
прийти мне в голову?
На какую грязь способно, однако, мое сердце! Главное: грязно, пакостно, гадко, гадко!.. И я, целый месяц…»
Пришла, и прямо к Катерине Ивановне, и
на стол перед ней тридцать целковых молча выложила.
Пришел я после обеда заснуть, так что ж бы вы думали, ведь не вытерпела Катерина Ивановна: за неделю еще с хозяйкой, с Амалией Федоровной, последним образом перессорились, а тут
на чашку кофею позвала.
Возвратясь с Сенной, он бросился
на диван и целый час просидел без движения. Между тем стемнело; свечи у него не было, да и в голову не
приходило ему зажигать. Он никогда не мог припомнить: думал ли он о чем-нибудь в то время? Наконец он почувствовал давешнюю лихорадку, озноб, и с наслаждением догадался, что
на диване можно и лечь… Скоро крепкий, свинцовый сон налег
на него, как будто придавил.
Вдруг он припомнил и сообразил, что этот большой ключ, с зубчатою бородкой, который тут же болтается с другими маленькими, непременно должен быть вовсе не от комода (как и в прошлый раз ему
на ум
пришло), а от какой-нибудь укладки, и что в этой-то укладке, может быть, все и припрятано.
Он плохо теперь помнил себя; чем дальше, тем хуже. Он помнил, однако, как вдруг, выйдя
на канаву, испугался, что мало народу и что тут приметнее, и хотел было поворотить назад в переулок. Несмотря
на то, что чуть не падал, он все-таки сделал крюку и
пришел домой с другой совсем стороны.
Странная мысль
пришла ему вдруг: встать сейчас, подойти к Никодиму Фомичу и рассказать ему все вчерашнее, все до последней подробности, затем пойти вместе с ним
на квартиру и указать им вещи, в углу, в дыре.
Наконец,
пришло ему в голову, что не лучше ли будет пойти куда-нибудь
на Неву? Там и людей меньше, и незаметнее, и во всяком случае удобнее, а главное — от здешних мест дальше. И удивился он вдруг: как это он целые полчаса бродил в тоске и тревоге, и в опасных местах, а этого не мог раньше выдумать! И потому только целые полчаса
на безрассудное дело убил, что так уже раз во сне, в бреду решено было! Он становился чрезвычайно рассеян и забывчив и знал это. Решительно надо было спешить!
Он пошел к Неве по В—му проспекту; но дорогою ему
пришла вдруг еще мысль: «Зачем
на Неву? Зачем в воду? Не лучше ли уйти куда-нибудь очень далеко, опять хоть
на острова, и там где-нибудь, в одиноком месте, в лесу, под кустом, — зарыть все это и дерево, пожалуй, заметить?» И хотя он чувствовал, что не в состоянии всего ясно и здраво обсудить в эту минуту, но мысль ему показалась безошибочною.
Он остановился вдруг, когда вышел
на набережную Малой Невы,
на Васильевском острове, подле моста. «Вот тут он живет, в этом доме, — подумал он. — Что это, да никак я к Разумихину сам
пришел! Опять та же история, как тогда… А очень, однако же, любопытно: сам я
пришел или просто шел, да сюда зашел? Все равно; сказал я… третьего дня… что к нему после того
на другой день пойду, ну что ж, и пойду! Будто уж я и не могу теперь зайти…»
— Так
на кой черт ты
пришел после этого! Очумел ты, что ли? Ведь это… почти обидно. Я так не пущу.
Он
пришел к себе уже к вечеру, стало быть, проходил всего часов шесть. Где и как шел обратно, ничего он этого не помнил. Раздевшись и весь дрожа, как загнанная лошадь, он лег
на диван, натянул
на себя шинель и тотчас же забылся…
— Сейчас… полчаса назад, Илья Петрович, надзирателя помощник,
на лестнице… За что он так ее избил? и… зачем
приходил?..
— Я сам слышал… я не спал… я сидел, — еще робче проговорил он. — Я долго слушал…
Приходил надзирателя помощник…
На лестницу все сбежались, из всех квартир…
— Надо, чтобы Пашенька сегодня же нам малинового варенья
прислала; питье ему сделать, — сказал Разумихин, усаживаясь
на свое место и опять принимаясь за суп и за пиво.
— А чего такого?
На здоровье! Куда спешить?
На свидание, что ли? Все время теперь наше. Я уж часа три тебя жду; раза два заходил, ты спал. К Зосимову два раза наведывался: нет дома, да и только! Да ничего,
придет!.. По своим делишкам тоже отлучался. Я ведь сегодня переехал, совсем переехал, с дядей. У меня ведь теперь дядя… Ну да к черту, за дело!.. Давай сюда узел, Настенька. Вот мы сейчас… А как, брат, себя чувствуешь?
— Денег? Вот тебе
на! Да из твоих же собственных. Давеча артельщик был, от Вахрушина, мамаша
прислала; аль и это забыл?
И сказывал Митрей, что Миколай загулял,
пришел домой
на рассвете, пьяный, дома пробыл примерно десять минут и опять ушел, а Митрей уж его потом не видал и работу один доканчивает.
— Иных Кох указал; других имена были
на обертках вещей записаны, а иные и сами
пришли, как прослышали…
Ты знаешь, у меня сегодня собираются
на новоселье, может быть, уж и
пришли теперь, да я там дядю оставил, — забегал сейчас, — принимать приходящих.
«Что ж, это исход! — думал он, тихо и вяло идя по набережной канавы. — Все-таки кончу, потому что хочу… Исход ли, однако? А все равно! Аршин пространства будет, — хе! Какой, однако же, конец! Неужели конец? Скажу я им иль не скажу? Э… черт! Да и устал я: где-нибудь лечь или сесть бы поскорей! Всего стыднее, что очень уж глупо. Да наплевать и
на это. Фу, какие глупости в голову
приходят…»
Меж тем комната наполнилась так, что яблоку упасть было негде. Полицейские ушли, кроме одного, который оставался
на время и старался выгнать публику, набравшуюся с лестницы, опять обратно
на лестницу. Зато из внутренних комнат высыпали чуть не все жильцы г-жи Липпевехзель и сначала было теснились только в дверях, но потом гурьбой хлынули в самую комнату. Катерина Ивановна
пришла в исступление.
— Эх, батюшка! Слова да слова одни! Простить! Вот он
пришел бы сегодня пьяный, как бы не раздавили-то, рубашка-то
на нем одна, вся заношенная, да в лохмотьях, так он бы завалился дрыхнуть, а я бы до рассвета в воде полоскалась, обноски бы его да детские мыла, да потом высушила бы за окном, да тут же, как рассветет, и штопать бы села, — вот моя и ночь!.. Так чего уж тут про прощение говорить! И то простила!
— Здоров, здоров! — весело крикнул навстречу входящим Зосимов. Он уже минут с десять как
пришел и сидел во вчерашнем своем углу
на диване. Раскольников сидел в углу напротив, совсем одетый и даже тщательно вымытый и причесанный, чего уже давно с ним не случалось. Комната разом наполнилась, но Настасья все-таки успела пройти вслед за посетителями и стала слушать.
Я вчера все деньги, которые вы мне
прислали, отдал… его жене…
на похороны.
Там есть одно выражение: «пеняйте
на себя», поставленное очень знаменательно и ясно, и, кроме того, есть угроза, что он тотчас уйдет, если я
приду.
— Я решила просить тебя, Родя, настоятельно просить непременно быть у нас
на этом свидании, — сказала Дуня, —
придешь?
— Да, да,
приду, конечно, конечно… А ты останься
на минуту. Ведь он вам сейчас не нужен, маменька? Или я, может, отнимаю его?
— Да уж три раза
приходила. Впервой я ее увидал в самый день похорон, час спустя после кладбища. Это было накануне моего отъезда сюда. Второй раз третьего дня, в дороге,
на рассвете,
на станции Малой Вишере; а в третий раз, два часа тому назад,
на квартире, где я стою, в комнате; я был один.
— Разумеется, так! — ответил Раскольников. «А что-то ты завтра скажешь?» — подумал он про себя. Странное дело, до сих пор еще ни разу не
приходило ему в голову: «что подумает Разумихин, когда узнает?» Подумав это, Раскольников пристально поглядел
на него. Теперешним же отчетом Разумихина о посещении Порфирия он очень немного был заинтересован: так много убыло с тех пор и прибавилось!..
Когда я пригласила его сегодня, после письма вашего, непременно
прийти на наше свидание, я ничего ему не сообщила из моих намерений.
— Мне ваш отец все тогда рассказал. Он мне все про вас рассказал… И про то, как вы в шесть часов пошли, а в девятом назад
пришли, и про то, как Катерина Ивановна у вашей постели
на коленях стояла.
— Я о деле
пришел говорить, — громко и нахмурившись проговорил вдруг Раскольников, встал и подошел к Соне. Та молча подняла
на него глаза. Взгляд его был особенно суров, и какая-то дикая решимость выражалась в нем.
Он вышел. Соня смотрела
на него как
на помешанного; но она и сама была как безумная и чувствовала это. Голова у ней кружилась. «Господи! как он знает, кто убил Лизавету? Что значили эти слова? Страшно это!» Но в то же время мысль не
приходила ей в голову. Никак! Никак!.. «О, он должен быть ужасно несчастен!.. Он бросил мать и сестру. Зачем? Что было? И что у него в намерениях? Что это он ей говорил? Он ей поцеловал ногу и говорил… говорил (да, он ясно это сказал), что без нее уже жить не может… О господи!»
Да оставь я иного-то господина совсем одного: не бери я его и не беспокой, но чтоб знал он каждый час и каждую минуту, или по крайней мере подозревал, что я все знаю, всю подноготную, и денно и нощно слежу за ним, неусыпно его сторожу, и будь он у меня сознательно под вечным подозрением и страхом, так ведь, ей-богу, закружится, право-с, сам
придет, да, пожалуй, еще и наделает чего-нибудь, что уже
на дважды два походить будет, так сказать, математический вид будет иметь, — оно и приятно-с.
— Али вот насчет господина Разумихина, насчет того то есть, от себя ли он вчера
приходил говорить или с вашего наущения? Да вам именно должно бы говорить, что от себя
приходил, и скрыть, что с вашего наущения! А ведь вот вы не скрываете же! Вы именно упираете
на то, что с вашего наущения!
Он до того был сбит и спутан, что, уже
придя домой и бросившись
на диван, с четверть часа сидел, только отдыхая и стараясь хоть сколько-нибудь собраться с мыслями.
Похвальный лист этот, очевидно, должен был теперь послужить свидетельством о праве Катерины Ивановны самой завести пансион; но главное, был припасен с тою целью, чтобы окончательно срезать «обеих расфуфыренных шлепохвостниц»,
на случай если б они
пришли на поминки, и ясно доказать им, что Катерина Ивановна из самого благородного, «можно даже сказать, аристократического дома, полковничья дочь и уж наверно получше иных искательниц приключений, которых так много расплодилось в последнее время».
Вероятно, вы сами, мадемуазель, не откажетесь подтвердить и заявить, что призывал я вас через Андрея Семеновича единственно для того только, чтобы переговорить с вами о сиротском и беспомощном положении вашей родственницы, Катерины Ивановны (к которой я не мог
прийти на поминки), и о том, как бы полезно было устроить в ее пользу что-нибудь вроде подписки, лотереи или подобного.
— Какое мне дело, что вам в голову
пришли там какие-то глупые вопросы, — вскричал он. — Это не доказательство-с! Вы могли все это сбредить во сне, вот и все-с! А я вам говорю, что вы лжете, сударь! Лжете и клевещете из какого-либо зла
на меня, и именно по насердке за то, что я не соглашался
на ваши вольнодумные и безбожные социальные предложения, вот что-с!
— Говорите лучше прямо, чего вам надобно! — вскричала с страданием Соня, — вы опять
на что-то наводите… Неужели вы только затем, чтобы мучить,
пришли!
И вдруг странное, неожиданное ощущение какой-то едкой ненависти к Соне прошло по его сердцу. Как бы удивясь и испугавшись сам этого ощущения, он вдруг поднял голову и пристально поглядел
на нее; но он встретил
на себе беспокойный и до муки заботливый взгляд ее; тут была любовь; ненависть его исчезла, как призрак. Это было не то; он принял одно чувство за другое. Это только значило, что та минута
пришла.
— Ничего, Соня. Не пугайся… Вздор! Право, если рассудить, — вздор, — бормотал он с видом себя не помнящего человека в бреду. — Зачем только тебя-то я
пришел мучить? — прибавил он вдруг, смотря
на нее. — Право. Зачем? Я все задаю себе этот вопрос, Соня…
— Да что это! Да где это я стою! — проговорила она в глубоком недоумении, как будто еще не
придя в себя, — да как вы, вы, такой… могли
на это решиться? Да что это!
— И зачем, зачем я ей сказал, зачем я ей открыл! — в отчаянии воскликнул он через минуту, с бесконечным мучением смотря
на нее, — вот ты ждешь от меня объяснений, Соня, сидишь и ждешь, я это вижу; а что я скажу тебе? Ничего ведь ты не поймешь в этом, а только исстрадаешься вся… из-за меня! Ну вот, ты плачешь и опять меня обнимаешь, — ну за что ты меня обнимаешь? За то, что я сам не вынес и
на другого
пришел свалить: «страдай и ты, мне легче будет!» И можешь ты любить такого подлеца?
Ну, так я тебе говорю, что
на этом «вопросе» я промучился ужасно долго, так что ужасно стыдно мне стало, когда я, наконец, догадался (вдруг как-то), что не только его не покоробило бы, но даже и в голову бы ему не
пришло, что это не монументально… и даже не понял бы он совсем: чего тут коробиться?
Мать
прислала бы, чтобы внести что надо, а
на сапоги, платье и
на хлеб я бы и сам заработал; наверно!
— Да, да, лучше, лучше, — подхватила она с увлечением, — как пойдешь
на страдание, тогда и наденешь.
Придешь ко мне, я надену
на тебя, помолимся и пойдем.
— Не сердись, брат, я только
на одну минуту, — сказала Дуня. Выражение лица ее было задумчивое, но не суровое. Взгляд был ясный и тихий. Он видел, что и эта с любовью
пришла к нему.
А теперь я
пришла только сказать (Дуня стала подыматься с места), что если,
на случай, я тебе в чем понадоблюсь или понадобится тебе… вся моя жизнь или что… то кликни меня, я
приду.