Неточные совпадения
Полюбовавшись, Бульба пробирался далее по тесной улице, которая была загромождена мастеровыми, тут же отправлявшими ремесло свое, и людьми всех наций, наполнявшими это предместие Сечи, которое было похоже
на ярмарку и которое одевало и кормило Сечь, умевшую только гулять да
палить из ружей.
А во время отлучки и татарва может
напасть: они, турецкие собаки, в глаза не кинутся и к хозяину
на дом не посмеют прийти, а сзади укусят за пяты, да и больно укусят.
Все подымалось и разбегалось, по обычаю этого нестройного, беспечного века, когда не воздвигали ни крепостей, ни замков, а как
попало становил
на время соломенное жилище свое человек.
Уже козаки окончили свою вечерю, вечер давно потухнул; июльская чудная ночь обняла воздух; но он не отходил к куреням, не ложился
спать и глядел невольно
на всю бывшую пред ним картину.
— Хорошо, будет. Стой здесь, возле воза, или, лучше, ложись
на него: тебя никто не увидит, все
спят; я сейчас ворочусь.
Андрий стоял ни жив ни мертв, не имея духа взглянуть в лицо отцу. И потом, когда поднял глаза и посмотрел
на него, увидел, что уже старый Бульба
спал, положив голову
на ладонь.
Окно с цветными стеклами, бывшее над алтарем, озарилося розовым румянцем утра, и
упали от него
на пол голубые, желтые и других цветов кружки света, осветившие внезапно темную церковь.
Они не
спали и не дремали, но, казалось, были нечувствительны ко всему: они не обратили даже внимания
на то, кто всходил по лестнице.
И вывели
на вал скрученных веревками запорожцев. Впереди их был куренной атаман Хлиб, без шаровар и верхнего убранства, — так, как схватили его хмельного. И потупил в землю голову атаман, стыдясь наготы своей перед своими же козаками и того, что
попал в плен, как собака, сонный. В одну ночь поседела крепкая голова его.
— Не давать им, не давать им строиться и становиться в ряды! — кричал кошевой. — Разом напирайте
на них все курени! Оставляйте прочие ворота! Тытаревский курень,
нападай сбоку! Дядькивский курень,
нападай с другого! Напирайте
на тыл, Кукубенко и Палывода! Мешайте, мешайте и розните их!
Потом вновь пробился в кучу,
напал опять
на сбитых с коней шляхтичей, одного убил, а другому накинул аркан
на шею, привязал к седлу и поволок его по всему полю, снявши с него саблю с дорогою рукоятью и отвязавши от пояса целый черенок [Черенок — кошелек.] с червонцами.
Все были хожалые, езжалые: ходили по анатольским берегам, по крымским солончакам и степям, по всем речкам большим и малым, которые впадали в Днепр, по всем заходам [Заход — залив.] и днепровским островам; бывали в молдавской, волошской, в турецкой земле; изъездили всё Черное море двухрульными козацкими челнами;
нападали в пятьдесят челнов в ряд
на богатейшие и превысокие корабли, перетопили немало турецких галер и много-много выстреляли пороху
на своем веку.
Еще и теперь у редкого из них не было закопано добра — кружек, серебряных ковшей и запястьев под камышами
на днепровских островах, чтобы не довелось татарину найти его, если бы, в случае несчастья, удалось ему
напасть врасплох
на Сечь; но трудно было бы татарину найти его, потому что и сам хозяин уже стал забывать, в котором месте закопал его.
После обеда все, которым предстояла дорога, легли отдыхать и
спали крепко и долгим сном, как будто чуя, что, может, последний сон доведется им вкусить
на такой свободе.
Как только увидели козаки, что подошли они
на ружейный выстрел, все разом грянули в семипядные пищали, и, не перерывая, всё
палили они из пищалей.
Далеко понеслось громкое хлопанье по всем окрестным полям и нивам, сливаясь в беспрерывный гул; дымом затянуло все поле, а запорожцы всё
палили, не переводя духу: задние только заряжали да передавали передним, наводя изумление
на неприятеля, не могшего понять, как стреляли козаки, не заряжая ружей.
И всё продолжали
палить козаки из пищалей, ни
на минуту не давая промежутка.
Двух уже шляхтичей поднял
на копье Дёгтяренко, да
напал наконец
на неподатливого третьего.
Упал он, наложил руку
на свою рану и сказал, обратившись к товарищам: «Прощайте, паны-братья, товарищи!
Все бежали ляхи к знаменам; но не успели они еще выстроиться, как уже куренной атаман Кукубенко ударил вновь с своими незамайковцами в середину и
напал прямо
на толстопузого полковника.
А уж
упал с воза Бовдюг. Прямо под самое сердце пришлась ему пуля, но собрал старый весь дух свой и сказал: «Не жаль расстаться с светом. Дай бог и всякому такой кончины! Пусть же славится до конца века Русская земля!» И понеслась к вышинам Бовдюгова душа рассказать давно отошедшим старцам, как умеют биться
на Русской земле и, еще лучше того, как умеют умирать в ней за святую веру.
Так школьник, неосторожно задравши своего товарища и получивши за то от него удар линейкою по лбу, вспыхивает, как огонь, бешеный выскакивает из лавки и гонится за испуганным товарищем своим, готовый разорвать его
на части; и вдруг наталкивается
на входящего в класс учителя: вмиг притихает бешеный порыв и
упадает бессильная ярость. Подобно ему, в один миг пропал, как бы не бывал вовсе, гнев Андрия. И видел он перед собою одного только страшного отца.
А
на Остапа уже наскочило вдруг шестеро; но не в добрый час, видно, наскочило: с одного полетела голова, другой перевернулся, отступивши; угодило копьем в ребро третьего; четвертый был поотважней, уклонился головой от пули, и
попала в конскую грудь горячая пуля, — вздыбился бешеный конь, грянулся о землю и задавил под собою всадника.
— А вы, хлопцы! — продолжал он, оборотившись к своим, — кто из вас хочет умирать своею смертью — не по запечьям и бабьим лежанкам, не пьяными под забором у шинка, подобно всякой
падали, а честной, козацкой смертью — всем
на одной постеле, как жених с невестою? Или, может быть, хотите воротиться домой, да оборотиться в недоверков, да возить
на своих спинах польских ксендзов?
А уж Тряпичкину, точно, если кто
попадет на зубок, берегись: отца родного не пощадит для словца, и деньгу тоже любит. Впрочем, чиновники эти добрые люди; это с их стороны хорошая черта, что они мне дали взаймы. Пересмотрю нарочно, сколько у меня денег. Это от судьи триста; это от почтмейстера триста, шестьсот, семьсот, восемьсот… Какая замасленная бумажка! Восемьсот, девятьсот… Ого! за тысячу перевалило… Ну-ка, теперь, капитан, ну-ка, попадись-ка ты мне теперь! Посмотрим, кто кого!