Неточные совпадения
Ну да
положим, он «проговорился», хоть и рациональный человек (так
что, может быть, и вовсе не проговорился, а именно в виду имел поскорее разъяснить), но Дуня-то, Дуня?
«Действительно, я у Разумихина недавно еще хотел было работы просить, чтоб он мне или уроки достал, или что-нибудь… — додумывался Раскольников, — но
чем теперь-то он мне может помочь?
Положим, уроки достанет,
положим, даже последнею копейкой поделится, если есть у него копейка, так
что можно даже и сапоги купить, и костюм поправить, чтобы на уроки ходить… гм… Ну, а дальше? На пятаки-то
что ж я сделаю? Мне разве того теперь надобно? Право, смешно,
что я пошел к Разумихину…»
Смех в телеге и в толпе удвоивается, но Миколка сердится и в ярости сечет учащенными ударами кобыленку, точно и впрямь
полагает,
что она вскачь пойдет.
Не в полной памяти прошел он и в ворота своего дома; по крайней мере, он уже прошел на лестницу и тогда только вспомнил о топоре. А между тем предстояла очень важная задача:
положить его обратно, и как можно незаметнее. Конечно, он уже не в силах был сообразить,
что, может быть, гораздо лучше было бы ему совсем не
класть топора на прежнее место, а подбросить его, хотя потом, куда-нибудь на чужой двор.
— Ишь лохмотьев каких набрал и спит с ними, ровно с
кладом… — И Настасья закатилась своим болезненно-нервическим смехом. Мигом сунул он все под шинель и пристально впился в нее глазами. Хоть и очень мало мог он в ту минуту вполне толково сообразить, но чувствовал,
что с человеком не так обращаться будут, когда придут его брать. «Но… полиция?»
Когда ты таким мошенническим образом удрал от меня и квартиры не сказал, меня вдруг такое зло взяло,
что я
положил тебя разыскать и казнить.
Больше я его на том не расспрашивал, — это Душкин-то говорит, — а вынес ему билетик — рубль то есть, — потому-де думал,
что не мне, так другому заложит; все одно — пропьет, а пусть лучше у меня вещь лежит: дальше-де
положишь, ближе возьмешь, а объявится
что аль слухи пойдут, тут я и преставлю».
— Гм. Стало быть, всего только и есть оправдания,
что тузили друг друга и хохотали.
Положим, это сильное доказательство, но… Позволь теперь: как же ты сам-то весь факт объясняешь? Находку серег
чем объясняешь, коли действительно он их так нашел, как показывает?
— А?
Что? Чай?.. Пожалуй… — Раскольников глотнул из стакана,
положил в рот кусочек хлеба и вдруг, посмотрев на Заметова, казалось, все припомнил и как будто встряхнулся: лицо его приняло в ту же минуту первоначальное насмешливое выражение. Он продолжал пить чай.
И… и главное, он такой грубый, грязный, обращение у него трактирное; и… и,
положим, он знает,
что и он, ну хоть немного, да порядочный же человек… ну, так
чем же тут гордиться,
что порядочный человек?
— А может, я где-нибудь
клад нашел, а ты не знаешь? Вот я вчера и расщедрился… Вон господин Заметов знает,
что я
клад нашел!.. Вы извините, пожалуйста, — обратился он со вздрагивающими губами к Порфирию, —
что мы вас пустяшным таким перебором полчаса беспокоим. Надоели ведь, а?
Потому, в-третьих,
что возможную справедливость
положил наблюдать в исполнении, вес и меру, и арифметику: из всех вшей выбрал самую наибесполезнейшую и, убив ее,
положил взять у ней ровно столько, сколько мне надо для первого шага, и ни больше ни меньше (а остальное, стало быть, так и пошло бы на монастырь, по духовному завещанию — ха-ха!)…
—
Что? Бумажка? Так, так… не беспокойтесь, так точно-с, — проговорил, как бы спеша куда-то, Порфирий Петрович и, уже проговорив это, взял бумагу и просмотрел ее. — Да, точно так-с. Больше ничего и не надо, — подтвердил он тою же скороговоркой и
положил бумагу на стол. Потом, через минуту, уже говоря о другом, взял ее опять со стола и переложил к себе на бюро.
Раскольников
положил фуражку, продолжая молчать и серьезно, нахмуренно вслушиваться в пустую и сбивчивую болтовню Порфирия. «Да
что он, в самом деле,
что ли, хочет внимание мое развлечь глупою своею болтовней?»
Вот почему Петр Петрович
положил, по приезде в Петербург, немедленно разузнать, в
чем дело, и если надо, то на всякий случай забежать вперед и заискать у «молодых поколений наших».
У папеньки Катерины Ивановны, который был полковник и чуть-чуть не губернатор, стол накрывался иной раз на сорок персон, так
что какую-нибудь Амалию Ивановну, или, лучше сказать, Людвиговну, туда и на кухню бы не пустили…» Впрочем, Катерина Ивановна
положила до времени не высказывать своих чувств, хотя и решила в своем сердце,
что Амалию Ивановну непременно надо будет сегодня же осадить и напомнить ей ее настоящее место, а то она бог знает
что об себе замечтает, покамест же обошлась с ней только холодно.
Катерина Ивановна нарочно
положила теперь пригласить эту даму и ее дочь, которых «ноги она будто бы не стоила», тем более
что до сих пор, при случайных встречах, та высокомерно отвертывалась, — так вот, чтобы знала же она,
что здесь «благороднее мыслят и чувствуют и приглашают, не помня зла», и чтобы видели они,
что Катерина Ивановна и не в такой доле привыкла жить.
— Я видел, видел! — кричал и подтверждал Лебезятников, — и хоть это против моих убеждений, но я готов сей же час принять в суде какую угодно присягу, потому
что я видел, как вы ей тихонько подсунули! Только я-то, дурак, подумал,
что вы из благодеяния подсунули! В дверях, прощаясь с нею, когда она повернулась и когда вы ей жали одной рукой руку, другою, левой, вы и
положили ей тихонько в карман бумажку. Я видел! Видел!
Для
чего же именно вы
положили ей украдкой в карман?
Ну, да мало ль мне мыслей тогда пришло в голову, так
что я
положил все это обдумать потом, но все-таки почел неделикатным обнаружить перед вами,
что знаю секрет.
Но, однако, мне тотчас же пришел в голову опять еще вопрос:
что Софья Семеновна, прежде
чем заметит, пожалуй,
чего доброго, потеряет деньги; вот почему я решился пойти сюда, вызвать ее и уведомить,
что ей
положили в карман сто рублей.
— Всю эту возню, то есть похороны и прочее, я беру на себя. Знаете, были бы деньги, а ведь я вам сказал,
что у меня лишние. Этих двух птенцов и эту Полечку я помещу в какие-нибудь сиротские заведения получше и
положу на каждого, до совершеннолетия, по тысяче пятисот рублей капиталу, чтоб уж совсем Софья Семеновна была покойна. Да и ее из омута вытащу, потому хорошая девушка, так ли? Ну-с, так вы и передайте Авдотье Романовне,
что ее десять тысяч я вот так и употребил.
Она
полагает,
что своя — то это Софья Семеновна, твоя невеста, или любовница, уж не знаю.
Полагаю,
что у них и разговору иного не было, как обо мне, и, уж без сомнения, Авдотье Романовне стали известны все эти мрачные, таинственные сказки, которые мне приписывают…
— Из всех ваших полупьяных рассказов, — резко отрезал Раскольников, — я заключил положительно,
что вы не только не оставили ваших подлейших замыслов на мою сестру, но даже более
чем когда-нибудь ими заняты. Мне известно,
что сегодня утром сестра моя получила какое-то письмо. Вам все время не сиделось на месте… Вы,
положим, могли откопать по дороге какую-нибудь жену; но это ничего не значит. Я желаю удостовериться лично…
— Вот ваше письмо, — начала она,
положив его на стол. — Разве возможно то,
что вы пишете? Вы намекаете на преступление, совершенное будто бы братом. Вы слишком ясно намекаете, вы не смеете теперь отговариваться. Знайте же,
что я еще до вас слышала об этой глупой сказке и не верю ей ни в одном слове. Это гнусное и смешное подозрение. Я знаю историю и как и отчего она выдумалась. У вас не может быть никаких доказательств. Вы обещали доказать: говорите же! Но заранее знайте,
что я вам не верю! Не верю!..
Неточные совпадения
В тоске сердечных угрызений, // Рукою стиснув пистолет, // Глядит на Ленского Евгений. // «Ну,
что ж? убит», — решил сосед. // Убит!.. Сим страшным восклицаньем // Сражен, Онегин с содроганьем // Отходит и людей зовет. // Зарецкий бережно
кладет // На сани труп оледенелый; // Домой везет он страшный
клад. // Почуя мертвого, храпят // И бьются кони, пеной белой // Стальные мочат удила, // И полетели как стрела.
С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец остались только два, из которых одно, как уже видел читатель, было заклеено бумагою; с каждым годом уходили из вида более и более главные части хозяйства, и мелкий взгляд его обращался к бумажкам и перышкам, которые он собирал в своей комнате; неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались и наконец бросили его вовсе, сказавши,
что это бес, а не человек; сено и хлеб гнили,
клади и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи на них капусту, мука в подвалах превратилась в камень, и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам и домашним материям страшно было притронуться: они обращались в пыль.
—
Что ж могу я сделать? Я должен воевать с законом.
Положим, если бы я даже и решился на это, но ведь князь справедлив, — он ни за
что не отступит.
— Позвольте, почтеннейший, вновь обратить вас к предмету прекращенного разговора. Я спрашивал вас о том, как быть, как поступить, как лучше приняться… [Далее в рукописи отсутствуют две страницы. В первом издании второго тома «Мертвых душ» (1855) примечание: «Здесь в разговоре Костанжогло с Чичиковым пропуск. Должно
полагать,
что Костанжогло предложил Чичикову приобрести покупкою именье соседа его, помещика Хлобуева».]
Видно,
что повар руководствовался более каким-то вдохновеньем и
клал первое,
что попадалось под руку: стоял ли возле него перец — он сыпал перец, капуста ли попалась — совал капусту, пичкал молоко, ветчину, горох — словом, катай-валяй, было бы горячо, а вкус какой-нибудь, верно, выдет.