Неточные совпадения
И хотя я и сам понимаю, что когда она и вихры мои дерет, то дерет их не иначе как от жалости сердца (ибо,
повторяю без смущения, она дерет мне вихры, молодой человек, — подтвердил он с сугубым достоинством, услышав опять хихиканье), но, боже, что, если б она хотя один раз…
— Эх, разврат-то как ноне пошел! —
повторил он вслух, вздыхая.
Он перевертел все, до последней нитки и лоскутка, и, не доверяя себе,
повторил осмотр раза три.
«Куски рваной холстины ни в каком случае не возбудят подозрения; кажется, так, кажется, так!» —
повторял он, стоя среди комнаты, и с напряженным до боли вниманием стал опять высматривать кругом, на полу и везде, не забыл ли еще чего-нибудь?
Да! лучше выбросить! —
повторял он, опять садясь на диван, — и сейчас, сию минуту, не медля!..» Но вместо того голова его опять склонилась на подушку; опять оледенил его нестерпимый озноб; опять он потащил на себя шинель.
— Дело ясное, дело ясное! — горячо
повторил Никодим Фомич.
«Обыск, обыск, сейчас обыск! —
повторял он про себя, торопясь дойти, — разбойники! подозревают!» Давешний страх опять охватил его всего, с ног до головы.
— Не надо!.. —
повторил тот, опять вырывая руку.
«Но за что же, за что же… и как это можно!» —
повторял он, серьезно думая, что он совсем помешался.
— Пойдем! — настойчиво
повторил Зосимов и вышел. Разумихин подумал и побежал догонять его.
Он только чувствовал и знал, что надо, чтобы все переменилось, так или этак, «хоть как бы то ни было»,
повторял он с отчаянною, неподвижною самоуверенностью и решимостью.
— Фу, какой странный! —
повторил Заметов очень серьезно. — Мне сдается, что вы все еще бредите.
Посреди улицы стояла коляска, щегольская и барская, запряженная парой горячих серых лошадей; седоков не было, и сам кучер, слезши с козел, стоял подле; лошадей держали под уздцы. Кругом теснилось множество народу, впереди всех полицейские. У одного из них был в руках зажженный фонарик, которым он, нагибаясь, освещал что-то на мостовой, у самых колес. Все говорили, кричали, ахали; кучер казался в недоумении и изредка
повторял...
— Я не могу, не могу, — раздражительно
повторял он, — не мучьте! Довольно, уйдите… Не могу!..
— Слышишь, сестра, —
повторил он вслед, собрав последние усилия, — я не в бреду; этот брак — подлость. Пусть я подлец, а ты не должна… один кто-нибудь… а я хоть и подлец, но такую сестру сестрой считать не буду. Или я, или Лужин! Ступайте…
„Ба!“ —
повторил опять незнакомец, удивленный странным совпадением, и позвонил рядом в восьмой нумер.
— Это, брат, славно, —
повторял он несколько раз, — и я рад! Я рад!
— Верую, —
повторил Раскольников, поднимая глаза на Порфирия.
–…Не верю! Не могу верить! —
повторял озадаченный Разумихин, стараясь всеми силами опровергнуть доводы Раскольникова. Они подходили уже к нумерам Бакалеева, где Пульхерия Александровна и Дуня давно поджидали их. Разумихин поминутно останавливался дорогою в жару разговора, смущенный и взволнованный уже тем одним, что они в первый раз заговорили об этом ясно.
— Так что ж? Так что ж? —
повторял Свидригайлов, смеясь нараспашку, — ведь это bonne guerre, [добрая война (фр.).] что называется, и самая позволительная хитрость!.. Но все-таки вы меня перебили; так или этак, подтверждаю опять: никаких неприятностей не было бы, если бы не случай в саду. Марфа Петровна…
— Я вам не про то, собственно, говорила, Петр Петрович, — немного с нетерпением перебила Дуня, — поймите хорошенько, что все наше будущее зависит теперь от того, разъяснится ли и уладится ли все это как можно скорей, или нет? Я прямо, с первого слова говорю, что иначе не могу смотреть, и если вы хоть сколько-нибудь мною дорожите, то хоть и трудно, а вся эта история должна сегодня же кончиться.
Повторяю вам, если брат виноват, он будет просить прощения.
— Нет, не лучше, не лучше, совсем не лучше! — испуганно и безотчетно
повторяла она.
— Нет! нет! Ее бог защитит, бог!.. —
повторяла она, не помня себя.
«Так и есть! так и есть!» —
повторял он настойчиво про себя.
— Что же, что же делать? — истерически плача и ломая руки,
повторяла Соня.
— Славная вещь, славная вещь… —
повторял Порфирий Петрович, как будто задумавшись вдруг о чем-то совсем другом, — да! славная вещь! — чуть не вскрикнул он под конец, вдруг вскинув глаза на Раскольникова и останавливаясь в двух шагах от него. Это многократное глупенькое повторение, что казенная квартира славная вещь, слишком, по пошлости своей, противоречило с серьезным, мыслящим и загадочным взглядом, который он устремил теперь на своего гостя.
— Нет, вы, я вижу, не верите-с, думаете все, что я вам шуточки невинные подвожу, — подхватил Порфирий, все более и более веселея и беспрерывно хихикая от удовольствия и опять начиная кружить по комнате, — оно, конечно, вы правы-с; у меня и фигура уж так самим богом устроена, что только комические мысли в других возбуждает; буффон-с; [Буффон — шут (фр. bouffon).] но я вам вот что скажу и опять повторю-с, что вы, батюшка, Родион Романович, уж извините меня, старика, человек еще молодой-с, так сказать, первой молодости, а потому выше всего ум человеческий цените, по примеру всей молодежи.
— Не позволю, не позволю! — машинально
повторил Раскольников, но тоже вдруг совершенным шепотом.
А вы здравый взгляд потеряли, да и не видите ничего, повторяю-с!
—
Повторяю вам, — вскричал в ярости Раскольников, — что не могу дольше переносить…
— Да что там такое? — встревоженно
повторил Порфирий Петрович.
— Я… убивец… —
повторил Николай, помолчав капельку.
— Сегодня! Сегодня! —
повторил он про себя, — да, сегодня же! Так должно…
Прибавлю еще и
повторю, что, несмотря на всю мою очевидную уверенность, понимаю, что все-таки в теперешнем обвинении моем присутствует некоторый для меня риск.
— Какая низость! —
повторил Лебезятников, пристально смотря ему в глаза.
— Это вы, низкий человек, может быть, пьете, а не я! Я и водки совсем никогда не пью, потому что это не в моих убеждениях! Вообразите, он, он сам, своими собственными руками отдал этот сторублевый билет Софье Семеновне, — я видел, я свидетель, я присягу приму! Он, он! —
повторял Лебезятников, обращаясь ко всем и каждому.
— Да, — сказала она слабым голосом, — да! —
повторила она, рассеянно и в тревоге.
— Что с вами? —
повторила она, слегка от него отстраняясь.
— Теперь-то! О, что теперь делать!.. Вместе, вместе! —
повторяла она как бы в забытьи и вновь обнимала его, — в каторгу с тобой вместе пойду! — Его как бы вдруг передернуло, прежняя, ненавистная и почти надменная улыбка выдавилась на губах его.
Молчи, Соня, молчи! —
повторил он мрачно и настойчиво.
Пойми меня: может быть, тою же дорогой идя, я уже никогда более не
повторил бы убийства.
— Замучаешься, замучаешься, —
повторяла она, в отчаянной мольбе простирая к нему руки.
«Посмотрим, посмотрим», —
повторял он про себя.
Повторяю, нетерпеливы и больны вы очень, Родион Романыч.
— Скорей! Скорей! —
повторил Свидригайлов, все еще не двигаясь и не оборачиваясь. Но в этом «скорей», видно, прозвучала какая-то страшная нотка.
Раскольников
повторил свое показание…
Неточные совпадения
Задумчивость, ее подруга // От самых колыбельных дней, // Теченье сельского досуга // Мечтами украшала ей. // Ее изнеженные пальцы // Не знали игл; склонясь на пяльцы, // Узором шелковым она // Не оживляла полотна. // Охоты властвовать примета, // С послушной куклою дитя // Приготовляется шутя // К приличию, закону света, // И важно
повторяет ей // Уроки маменьки своей.
Кому не скучно лицемерить, // Различно
повторять одно, // Стараться важно в том уверить, // В чем все уверены давно, // Всё те же слышать возраженья, // Уничтожать предрассужденья, // Которых не было и нет // У девочки в тринадцать лет! // Кого не утомят угрозы, // Моленья, клятвы, мнимый страх, // Записки на шести листах, // Обманы, сплетни, кольцы, слезы, // Надзоры теток, матерей, // И дружба тяжкая мужей!
А что? Да так. Я усыпляю // Пустые, черные мечты; // Я только в скобках замечаю, // Что нет презренной клеветы, // На чердаке вралем рожденной // И светской чернью ободренной, // Что нет нелепицы такой, // Ни эпиграммы площадной, // Которой бы ваш друг с улыбкой, // В кругу порядочных людей, // Без всякой злобы и затей, // Не
повторил стократ ошибкой; // А впрочем, он за вас горой: // Он вас так любит… как родной!
Цветы, любовь, деревня, праздность, // Поля! я предан вам душой. // Всегда я рад заметить разность // Между Онегиным и мной, // Чтобы насмешливый читатель // Или какой-нибудь издатель // Замысловатой клеветы, // Сличая здесь мои черты, // Не
повторял потом безбожно, // Что намарал я свой портрет, // Как Байрон, гордости поэт, // Как будто нам уж невозможно // Писать поэмы о другом, // Как только о себе самом.
Еще предвижу затрудненья: // Родной земли спасая честь, // Я должен буду, без сомненья, // Письмо Татьяны перевесть. // Она по-русски плохо знала, // Журналов наших не читала, // И выражалася с трудом // На языке своем родном, // Итак, писала по-французски… // Что делать!
повторяю вновь: // Доныне дамская любовь // Не изъяснялася по-русски, // Доныне гордый наш язык // К почтовой прозе не привык.