Неточные совпадения
Через минуту явилось
письмо. Так
и есть: от матери, из Р—й губернии. Он даже побледнел, принимая его. Давно уже не получал он
писем; но теперь
и еще что-то другое вдруг сжало ему сердце.
Почти все время, как читал Раскольников, с самого начала
письма, лицо его было мокро от слез; но когда он кончил, оно было бледно, искривлено судорогой,
и тяжелая, желчная, злая улыбка змеилась по его губам.
Письмо матери его измучило. Но относительно главнейшего, капитального пункта сомнений в нем не было ни на минуту, даже в то еще время, как он читал
письмо. Главнейшая суть дела была решена в его голове,
и решена окончательно: «Не бывать этому браку, пока я жив,
и к черту господина Лужина!»
Вероятно, оно так отчасти
и было; по
письму видно: мамаше он показался резок, немножко, а наивная мамаша
и полезла к Дуне с своими замечаниями.
«А куда ж я иду? — подумал он вдруг. — Странно. Ведь я зачем-то пошел. Как
письмо прочел, так
и пошел… На Васильевский остров, к Разумихину я пошел, вот куда, теперь… помню. Да зачем, однако же?
И каким образом мысль идти к Разумихину залетела мне именно теперь в голову? Это замечательно».
«Двадцать городовому, три Настасье за
письмо… — значит, Мармеладовым дал вчера копеек сорок семь али пятьдесят», — подумал он, для чего-то рассчитывая, но скоро забыл даже, для чего
и деньги вытащил из кармана.
— Это деньги с вас по заемному
письму требуют, взыскание. Вы должны или уплатить со всеми издержками, пенными [Пенные — от пеня — штраф за невыполнение принятых обязательств.]
и прочими, или дать письменно отзыв, когда можете уплатить, а вместе с тем
и обязательство не выезжать до уплаты из столицы
и не продавать
и не скрывать своего имущества. А заимодавец волен продать ваше имущество, а с вами поступить по законам.
— Это уж не наше дело. А к нам вот поступило ко взысканию просроченное
и законно протестованное заемное
письмо в сто пятнадцать рублей, выданное вами вдове, коллежской асессорше Зарницыной, назад тому девять месяцев, а от вдовы Зарницыной перешедшее уплатою к надворному советнику Чебарову, мы
и приглашаем вас посему к отзыву.
Письмоводитель смотрел на него с снисходительною улыбкой сожаления, а вместе с тем
и некоторого торжества, как на новичка, которого только что начинают обстреливать: «Что, дескать, каково ты теперь себя чувствуешь?» Но какое, какое было ему теперь дело до заемного
письма, до взыскания!
— Но позвольте, позвольте же мне, отчасти, все рассказать… как было дело
и… в свою очередь… хотя это
и лишнее, согласен с вами, рассказывать, — но год назад эта девица умерла от тифа, я же остался жильцом, как был,
и хозяйка, как переехала на теперешнюю квартиру, сказала мне…
и сказала дружески… что она совершенно во мне уверена
и все… но что не захочу ли я дать ей это заемное
письмо, в сто пятнадцать рублей, всего что она считала за мной долгу.
Разумихин выложил на стол заемное
письмо; Раскольников взглянул на него
и, не сказав ни слова, отворотился к стене. Даже Разумихина покоробило.
— Я предполагал
и рассчитывал, — замямлил он, — что
письмо, пущенное уже с лишком десять дней, даже чуть ли не две недели…
— Ваша мамаша, еще в бытность мою при них, начала к вам
письмо. Приехав сюда, я нарочно пропустил несколько дней
и не приходил к вам, чтоб уж быть вполне уверенным, что вы извещены обо всем; но теперь, к удивлению моему…
— Да вот этот господин, может быть, Петр-то Петрович! По разговору видно, что он женится на его сестре
и что Родя об этом, перед самой болезнью,
письмо получил…
— В бреду? Нет… Ты выходишь за Лужина для меня. А я жертвы не принимаю.
И потому, к завтраму, напиши
письмо… с отказом… Утром дай мне прочесть,
и конец!
То, что пишет Петр Петрович в этом
письме…
и что мы предполагали с тобой, — может быть, неправда, но вы вообразить не можете, Дмитрий Прокофьич, как он фантастичен
и, как бы это сказать, капризен.
А я так
и письма-то не хотела ему показывать
и как-нибудь хитростью сделать, посредством вас, чтоб он не приходил… потому он такой раздражительный…
— Представь себе, скоропостижно! — заторопилась Пульхерия Александровна, ободренная его любопытством, —
и как раз в то самое время, как я тебе
письмо тогда отправила, в тот самый даже день! Вообрази, этот ужасный человек, кажется,
и был причиной ее смерти. Говорят, он ее ужасно избил!
Он развернул, наконец,
письмо, все еще сохраняя вид какого-то странного удивления; потом медленно
и внимательно начал читать
и прочел два раза. Пульхерия Александровна была в особенном беспокойстве; да
и все ждали чего-то особенного.
— Это мне удивительно, — начал он после некоторого раздумья
и передавая
письмо матери, но не обращаясь ни к кому в частности, — ведь он по делам ходит, адвокат,
и разговор даже у него такой… с замашкой, — а ведь как безграмотно пишет.
Ты, сестра, кажется, обиделась, что я из всего
письма такое фривольное замечание извлек,
и думаешь, что я нарочно о таких пустяках заговорил, чтобы поломаться над тобой с досады.
Впрочем, я должен тебя несколько разочаровать: в этом
письме есть еще одно выражение, одна клевета на мой счет,
и довольно подленькая.
Ему тотчас же представилось, что мать
и сестра знают уже вскользь, по
письму Лужина, о некоторой девице «отъявленного» поведения.
Марфа Петровна уже третий день принуждена была дома сидеть; не с чем в городишко показаться, да
и надоела она там всем с своим этим
письмом (про чтение письма-то слышали?).
— Вот, Петр Петрович, вы все Родиона вините, а вы
и сами об нем давеча неправду написали в
письме, — прибавила, ободрившись, Пульхерия Александровна.
— Извините, сударь, — дрожа со злости, ответил Лужин, — в
письме моем я распространился о ваших качествах
и поступках единственно в исполнении тем самым просьбы вашей сестрицы
и мамаши описать им: как я вас нашел
и какое вы на меня произвели впечатление? Что же касается до означенного в
письме моем, то найдите хоть строчку несправедливую, то есть что вы не истратили денег
и что в семействе том, хотя бы
и несчастном, не находилось недостойных лиц?
Вас же особенно буду просить, многоуважаемая Пульхерия Александровна, на эту же тему, тем паче, что
и письмо мое было адресовано вам, а не кому иначе.
— Так к тебе ходит Авдотья Романовна, — проговорил он, скандируя слова, — а ты сам хочешь видеться с человеком, который говорит, что воздуху надо больше, воздуху
и…
и стало быть,
и это
письмо… это тоже что-нибудь из того же, — заключил он как бы про себя.
— Она
письмо одно получила, сегодня, ее очень встревожило. Очень. Слишком уж даже. Я заговорил о тебе — просила замолчать. Потом… потом сказала, что, может, мы очень скоро расстанемся, потом стала меня за что-то горячо благодарить; потом ушла к себе
и заперлась.
— Вот ваше
письмо, — начала она, положив его на стол. — Разве возможно то, что вы пишете? Вы намекаете на преступление, совершенное будто бы братом. Вы слишком ясно намекаете, вы не смеете теперь отговариваться. Знайте же, что я еще до вас слышала об этой глупой сказке
и не верю ей ни в одном слове. Это гнусное
и смешное подозрение. Я знаю историю
и как
и отчего она выдумалась. У вас не может быть никаких доказательств. Вы обещали доказать: говорите же! Но заранее знайте, что я вам не верю! Не верю!..
Она, например, даже не жаловалась на то, что от него нет
писем, тогда как прежде, живя в своем городке, только
и жила одною надеждой
и одним ожиданием получить поскорее
письмо от возлюбленного Роди.
Письма Сони казались сперва Дуне
и Разумихину как-то сухими
и неудовлетворительными; но под конец оба они нашли, что
и писать лучше невозможно, потому что
и из этих
писем в результате получалось все-таки самое полное
и точное представление о судьбе их несчастного брата.
Письма Сони были наполняемы самою обыденною действительностью, самым простым
и ясным описанием всей обстановки каторжной жизни Раскольникова.
Соня беспрерывно сообщала, что он постоянно угрюм, несловоохотлив
и даже почти нисколько не интересуется известиями, которые она ему сообщает каждый раз из получаемых ею
писем; что он спрашивает иногда о матери;
и когда она, видя, что он уже предугадывает истину, сообщила ему, наконец, об ее смерти, то, к удивлению ее, даже
и известие о смерти матери на него как бы не очень сильно подействовало, по крайней мере, так показалось ей с наружного вида.
Наконец, пришло известие (Дуня даже приметила некоторое особенное волнение
и тревогу в ее последних
письмах), что он всех чуждается, что в остроге каторжные его не полюбили; что он молчит по целым дням
и становится очень бледен.
Вдруг, в последнем
письме, Соня написала, что он заболел весьма серьезно
и лежит в госпитале, в арестантской палате…
Но мало-помалу между ними
и Соней завязались некоторые более близкие отношения: она писала им
письма к их родным
и отправляла их на почту.