Неточные совпадения
Лежал я тогда…
ну, да уж
что! лежал пьяненькой-с, и слышу, говорит моя Соня (безответная она, и голосок у ней такой кроткий… белокуренькая, личико всегда бледненькое, худенькое), говорит: «
Что ж, Катерина Ивановна, неужели
же мне на такое дело пойти?» А уж Дарья Францовна, женщина злонамеренная и полиции многократно известная, раза три через хозяйку наведывалась.
Ну-с, государь ты мой (Мармеладов вдруг как будто вздрогнул, поднял голову и в упор посмотрел на своего слушателя), ну-с, а на другой
же день, после всех сих мечтаний (то есть это будет ровно пять суток назад тому) к вечеру, я хитрым обманом, как тать в нощи, похитил у Катерины Ивановны от сундука ее ключ, вынул,
что осталось из принесенного жалованья, сколько всего уж не помню, и вот-с, глядите на меня, все!
—
Ну,
что же делать? Значит, назад. Э-эх! А я было думал денег достать! — вскричал молодой человек.
Он остановился вдруг, когда вышел на набережную Малой Невы, на Васильевском острове, подле моста. «Вот тут он живет, в этом доме, — подумал он. —
Что это, да никак я к Разумихину сам пришел! Опять та
же история, как тогда… А очень, однако
же, любопытно: сам я пришел или просто шел, да сюда зашел? Все равно; сказал я… третьего дня…
что к нему после того на другой день пойду,
ну что ж, и пойду! Будто уж я и не могу теперь зайти…»
— Слышите: купца Вахрушина знает! — вскричал Разумихин. — Как
же не в понятии? А впрочем, я теперь замечаю,
что и вы тоже толковый человек. Ну-с! Умные речи приятно и слушать.
—
Ну, продолжай
же, — сказал Зосимов, —
что дальше?
— Да врешь; горячишься.
Ну, а серьги? Согласись сам,
что коли в тот самый день и час к Николаю из старухина сундука попадают серьги в руки, — согласись сам,
что они как-нибудь да должны
же были попасть? Это немало при таком следствии.
— Кто? Вы? Вам поймать? Упрыгаетесь! Вот ведь
что у вас главное: тратит ли человек деньги или нет? То денег не было, а тут вдруг тратить начнет, —
ну как
же не он? Так вас вот этакий ребенок надует на этом, коли захочет!
— Да вот тебе еще двадцать копеек на водку. Ишь сколько денег! — протянул он Заметову свою дрожащую руку с кредитками, — красненькие, синенькие, двадцать пять рублей. Откудова? А откудова платье новое явилось? Ведь знаете
же,
что копейки не было! Хозяйку-то небось уж опрашивали…
Ну, довольно! Assez cause! [Довольно болтать! (фр.)] До свидания… приятнейшего!..
Вымылся он в это утро рачительно, — у Настасьи нашлось мыло, — вымыл волосы, шею и особенно руки. Когда
же дошло до вопроса: брить ли свою щетину иль нет (у Прасковьи Павловны имелись отличные бритвы, сохранившиеся еще после покойного господина Зарницына), то вопрос с ожесточением даже был решен отрицательно: «Пусть так и остается!
Ну как подумают,
что я выбрился для… да непременно
же подумают! Да ни за
что же на свете!
И… и главное, он такой грубый, грязный, обращение у него трактирное; и… и, положим, он знает,
что и он,
ну хоть немного, да порядочный
же человек…
ну, так
чем же тут гордиться,
что порядочный человек?
— Да
что вы все такие скучные! — вскрикнул он вдруг, совсем неожиданно, — скажите что-нибудь!
Что в самом деле так сидеть-то!
Ну, говорите
же! Станем разговаривать… Собрались и молчим…
Ну, что-нибудь!
— Господи, Дунечка! — заговорила тотчас
же Пульхерия Александровна, как вышли на улицу, — вот ведь теперь сама точно рада,
что мы ушли; легче как-то.
Ну, думала ли я вчера, в вагоне,
что даже этому буду радоваться!
— Предчувствие у меня такое, Дуня.
Ну, веришь иль нет, как вошла она, я в ту
же минуту и подумала,
что тут-то вот главное-то и сидит…
— Да… да… то есть тьфу, нет!..
Ну, да все,
что я говорил (и про другое тут
же), это все было вздор и с похмелья.
— Да как
же мог ты выйти, коли не в бреду? — разгорячился вдруг Разумихин. — Зачем вышел? Для
чего?.. И почему именно тайком?
Ну был ли в тебе тогда здравый смысл? Теперь, когда вся опасность прошла, я уж прямо тебе говорю!
Да вот, кстати
же! — вскрикнул он, чему-то внезапно обрадовавшись, — кстати вспомнил,
что ж это я!.. — повернулся он к Разумихину, — вот ведь ты об этом Николашке мне тогда уши промозолил…
ну, ведь и сам знаю, сам знаю, — повернулся он к Раскольникову, —
что парень чист, да ведь
что ж делать, и Митьку вот пришлось обеспокоить… вот в
чем дело-с, вся-то суть-с: проходя тогда по лестнице… позвольте: ведь вы в восьмом часу были-с?
— Вчера, я знаю. Я ведь сам прибыл всего только третьего дня. Ну-с, вот
что я скажу вам на этот счет, Родион Романович; оправдывать себя считаю излишним, но позвольте
же и мне заявить:
что ж тут, во всем этом, в самом деле, такого особенно преступного с моей стороны, то есть без предрассудков-то, а здраво судя?
Ну-с, так вот мое мнение: господину, отхлеставшему немку, глубоко не сочувствую, потому
что и в самом деле оно…
что же сочувствовать!
Ну, и не прощу
же себе,
что не загадал!
— То есть вы этим выражаете,
что я хлопочу в свой карман. Не беспокойтесь, Родион Романович, если б я хлопотал в свою выгоду, то не стал бы так прямо высказываться, не дурак
же ведь я совсем. На этот счет открою вам одну психологическую странность. Давеча я, оправдывая свою любовь к Авдотье Романовне, говорил,
что был сам жертвой.
Ну так знайте
же,
что никакой я теперь любви не ощущаю, н-никакой, так
что мне самому даже странно это, потому
что я ведь действительно нечто ощущал…
— Ну-ну,
что же дальше? — торопила Дунечка.
— Они ведь на вас остались. Оно, правда, и прежде все было на вас, и покойник на похмелье к вам
же ходил просить.
Ну, а теперь вот
что будет?
— Вы, кажется, говорили вчера,
что желали бы спросить меня… форменно… о моем знакомстве с этой… убитой? — начал было опять Раскольников, — «
ну зачем я вставил кажется? — промелькнуло в нем как молния. —
Ну зачем я так беспокоюсь о том,
что вставил это кажется?» — мелькнула в нем тотчас
же другая мысль как молния.
Ну кто
же, скажите, из всех подсудимых, даже из самого посконного мужичья, не знает,
что его, например, сначала начнут посторонними вопросами усыплять (по счастливому выражению вашему), а потом вдруг и огорошат в самое темя, обухом-то-с, хе! хе! хе! в самое-то темя, по счастливому уподоблению вашему! хе! хе! так вы это в самом деле подумали,
что я квартирой-то вас хотел… хе! хе!
— Эк ведь комиссия!
Ну, уж комиссия
же с вами, — вскричал Порфирий с совершенно веселым, лукавым и нисколько не встревоженным видом. — Да и к
чему вам знать, к
чему вам так много знать, коли вас еще и не начинали беспокоить нисколько! Ведь вы как ребенок: дай да подай огонь в руки! И зачем вы так беспокоитесь? Зачем сами-то вы так к нам напрашиваетесь, из каких причин? А? хе-хе-хе!
— Не хочу я вашей дружбы и плюю на нее! Слышите ли? И вот
же: беру фуражку и иду. Ну-тка,
что теперь скажешь, коли намерен арестовать?
— А жить-то, жить-то как будешь? Жить-то с
чем будешь? — восклицала Соня. — Разве это теперь возможно?
Ну как ты с матерью будешь говорить? (О, с ними-то, с ними-то
что теперь будет!) Да
что я! Ведь ты уж бросил мать и сестру. Вот ведь уж бросил
же, бросил. О господи! — вскрикнула она, — ведь он уже это все знает сам!
Ну как
же, как
же без человека-то прожить!
Что с тобой теперь будет!
—
Ну,
что же ты вскрикнула!
— Э-эх! человек недоверчивый! — засмеялся Свидригайлов. — Ведь я сказал,
что эти деньги у меня лишние.
Ну, а просто, по человечеству, не допускаете,
что ль? Ведь не «вошь»
же была она (он ткнул пальцем в тот угол, где была усопшая), как какая-нибудь старушонка процентщица.
Ну, согласитесь,
ну «Лужину ли, в самом деле, жить и делать мерзости, или ей умирать?». И не помоги я, так ведь «Полечка, например, туда
же, по той
же дороге пойдет…».
«
Ну, говори
же, говори
же, — как будто так и хотело выпрыгнуть из сердца Раскольникова. —
Ну,
что же,
что же,
что же ты не говоришь?»
Ну, однако ж,
что может быть между ними общего? Даже и злодейство не могло бы быть у них одинаково. Этот человек очень к тому
же был неприятен, очевидно, чрезвычайно развратен, непременно хитер и обманчив, может быть, очень зол. Про него ходят такие рассказы. Правда, он хлопотал за детей Катерины Ивановны; но кто знает, для
чего и
что это означает? У этого человека вечно какие-то намерения и проекты.
Ведь так? — настаивал Свидригайлов с плутовскою улыбкой, —
ну представьте
же себе после этого,
что я сам-то, еще ехав сюда, в вагоне, на вас
же рассчитывал,
что вы мне тоже скажете что-нибудь новенького и
что от вас
же удастся мне чем-нибудь позаимствоваться!
— В разврате!
Ну вот вы куда! А впрочем, по порядку прежде отвечу вам насчет женщины вообще; знаете, я расположен болтать. Скажите, для
чего я буду себя сдерживать? Зачем
же бросать женщин, коли я хоть до них охотник? По крайней мере, занятие.
Ну, познакомились, я объявил,
что спешу по домашним обстоятельствам, и на другой
же день, третьего дня то есть, нас и благословили.
— Во-первых, этого никак нельзя сказать на улице; во-вторых, вы должны выслушать и Софью Семеновну; в-третьих, я покажу вам кое-какие документы…
Ну да, наконец, если вы не согласитесь войти ко мне, то я отказываюсь от всяких разъяснений и тотчас
же ухожу. При этом попрошу вас не забывать,
что весьма любопытная тайна вашего возлюбленного братца находится совершенно в моих руках.
— Нельзя
же было кричать на все комнаты о том,
что мы здесь говорили. Я вовсе не насмехаюсь; мне только говорить этим языком надоело.
Ну куда вы такая пойдете? Или вы хотите предать его? Вы его доведете до бешенства, и он предаст себя сам. Знайте,
что уж за ним следят, уже попали на след. Вы только его выдадите. Подождите: я видел его и говорил с ним сейчас; его еще можно спасти. Подождите, сядьте, обдумаем вместе. Я для того и звал вас, чтобы поговорить об этом наедине и хорошенько обдумать. Да сядьте
же!
—
Ну, в Америку собираться, да дождя бояться, хе! хе! прощайте, голубчик, Софья Семеновна! Живите и много живите, вы другим пригодитесь. Кстати… скажите-ка господину Разумихину,
что я велел ему кланяться. Так-таки и передайте: Аркадий, дескать, Иванович Свидригайлов кланяется. Да непременно
же.
— Я пришел вас уверить,
что я вас всегда любил, и теперь рад,
что мы одни, рад даже,
что Дунечки нет, — продолжал он с тем
же порывом, — я пришел вам сказать прямо,
что хоть вы и несчастны будете, но все-таки знайте,
что сын ваш любит вас теперь больше себя и
что все,
что вы думали про меня,
что я жесток и не люблю вас, все это была неправда. Вас я никогда не перестану любить…
Ну и довольно; мне казалось,
что так надо сделать и этим начать…
—
Ну да! — сказал, усмехаясь, Раскольников, — я за твоими крестами, Соня. Сама
же ты меня на перекресток посылала;
что ж теперь, как дошло до дела, и струсила?
—
Ну да, недавно приехал, жены лишился, человек поведения забубенного, и вдруг застрелился, и так скандально,
что представить нельзя… оставил в своей записной книжке несколько слов,
что он умирает в здравом рассудке и просит никого не винить в его смерти. Этот деньги, говорят, имел. Вы как
же изволите знать?