Неточные совпадения
Ну-с, государь ты мой (Мармеладов вдруг
как будто вздрогнул, поднял голову и в упор посмотрел на своего слушателя), ну-с,
а на другой
же день, после всех сих мечтаний (то есть это будет ровно пять суток назад тому) к вечеру, я хитрым обманом,
как тать в нощи, похитил у Катерины Ивановны от сундука ее ключ, вынул, что осталось из принесенного жалованья, сколько всего уж не помню, и вот-с, глядите на меня, все!
Он остановился вдруг, когда вышел на набережную Малой Невы, на Васильевском острове, подле моста. «Вот тут он живет, в этом доме, — подумал он. — Что это, да никак я к Разумихину сам пришел! Опять та
же история,
как тогда…
А очень, однако
же, любопытно: сам я пришел или просто шел, да сюда зашел? Все равно; сказал я… третьего дня… что к нему после того на другой день пойду,
ну что ж, и пойду! Будто уж я и не могу теперь зайти…»
— Слышите: купца Вахрушина знает! — вскричал Разумихин. —
Как же не в понятии?
А впрочем, я теперь замечаю, что и вы тоже толковый человек. Ну-с! Умные речи приятно и слушать.
— Вот в «ожидании-то лучшего» у вас лучше всего и вышло; недурно тоже и про «вашу мамашу».
Ну, так
как же, по-вашему, в полной он или не в полной памяти,
а?
— Еще бы;
а вот генерала Кобелева никак не могли там при мне разыскать. Ну-с, долго рассказывать. Только
как я нагрянул сюда, тотчас
же со всеми твоими делами познакомился; со всеми, братец, со всеми, все знаю; вот и она видела: и с Никодимом Фомичом познакомился, и Илью Петровича мне показывали, и с дворником, и с господином Заметовым, Александром Григорьевичем, письмоводителем в здешней конторе,
а наконец, и с Пашенькой, — это уж был венец; вот и она знает…
— Вижу, вижу;
ну так
как же мы теперь себя чувствуем,
а? — обратился Зосимов к Раскольникову, пристально в него вглядываясь и усаживаясь к нему на диван, в ногах, где тотчас
же и развалился по возможности.
— Кто? Вы? Вам поймать? Упрыгаетесь! Вот ведь что у вас главное: тратит ли человек деньги или нет? То денег не было,
а тут вдруг тратить начнет, —
ну как же не он? Так вас вот этакий ребенок надует на этом, коли захочет!
— Уверяю, заботы немного, только говори бурду,
какую хочешь, только подле сядь и говори. К тому
же ты доктор, начни лечить от чего-нибудь. Клянусь, не раскаешься. У ней клавикорды стоят; я ведь, ты знаешь, бренчу маленько; у меня там одна песенка есть, русская, настоящая: «Зальюсь слезьми горючими…» Она настоящие любит, —
ну, с песенки и началось;
а ведь ты на фортепианах-то виртуоз, мэтр, Рубинштейн… Уверяю, не раскаешься!
Ну,
а как я с вами давеча поступил (я-то, следователь), сам вам подсказывая и выдавая все средства к защите, сам
же вам всю эту психологию подводя: «Болезнь, дескать, бред, разобижен был; меланхолия да квартальные», и все это прочее?
— Эк ведь комиссия!
Ну, уж комиссия
же с вами, — вскричал Порфирий с совершенно веселым, лукавым и нисколько не встревоженным видом. — Да и к чему вам знать, к чему вам так много знать, коли вас еще и не начинали беспокоить нисколько! Ведь вы
как ребенок: дай да подай огонь в руки! И зачем вы так беспокоитесь? Зачем сами-то вы так к нам напрашиваетесь, из
каких причин?
А? хе-хе-хе!
—
Ну какие тут депутаты-с, батенька! Вообразится
же человеку! Да этак по форме и действовать-то нельзя,
как вы говорите, дела вы, родимый, не знаете…
А форма не уйдет-с, сами увидите!.. — бормотал Порфирий, прислушиваясь к дверям.
— Да
как же, вот этого бедного Миколку вы ведь
как, должно быть, терзали и мучили, психологически-то, на свой манер, покамест он не сознался; день и ночь, должно быть, доказывали ему: «ты убийца, ты убийца…», —
ну,
а теперь,
как он уж сознался, вы его опять по косточкам разминать начнете: «Врешь, дескать, не ты убийца! Не мог ты им быть! Не свои ты слова говоришь!»
Ну, так
как же после этого должность не комическая?
— Ате деньги… я, впрочем, даже и не знаю, были ли там и деньги-то, — прибавил он тихо и
как бы в раздумье, — я снял у ней тогда кошелек с шеи, замшевый… полный, тугой такой кошелек… да я не посмотрел на него; не успел, должно быть…
Ну,
а вещи, какие-то все запонки да цепочки, — я все эти вещи и кошелек на чужом одном дворе, на В — м проспекте под камень схоронил, на другое
же утро… Все там и теперь лежит…
—
Ну, так зачем
же…
как же вы сказали: чтоб ограбить,
а сами ничего не взяли? — быстро спросила она, хватаясь за соломинку.
—
А жить-то, жить-то
как будешь? Жить-то с чем будешь? — восклицала Соня. — Разве это теперь возможно?
Ну как ты с матерью будешь говорить? (О, с ними-то, с ними-то что теперь будет!) Да что я! Ведь ты уж бросил мать и сестру. Вот ведь уж бросил
же, бросил. О господи! — вскрикнула она, — ведь он уже это все знает сам!
Ну как же,
как же без человека-то прожить! Что с тобой теперь будет!
— Э-эх! человек недоверчивый! — засмеялся Свидригайлов. — Ведь я сказал, что эти деньги у меня лишние.
Ну,
а просто, по человечеству, не допускаете, что ль? Ведь не «вошь»
же была она (он ткнул пальцем в тот угол, где была усопшая),
как какая-нибудь старушонка процентщица.
Ну, согласитесь,
ну «Лужину ли, в самом деле, жить и делать мерзости, или ей умирать?». И не помоги я, так ведь «Полечка, например, туда
же, по той
же дороге пойдет…».
Неточные совпадения
«
Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый,
как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; //
А то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул,
а там // Уж к ним и носу не покажешь. // Да вот…
какой же я болван! // Ты к ним на той неделе зван. —
«
Как недогадлива ты, няня!» — // «Сердечный друг, уж я стара, // Стара; тупеет разум, Таня; //
А то, бывало, я востра, // Бывало, слово барской воли…» — // «Ах, няня, няня! до того ли? // Что нужды мне в твоем уме? // Ты видишь, дело о письме // К Онегину». — «
Ну, дело, дело. // Не гневайся, душа моя, // Ты знаешь, непонятна я… // Да что ж ты снова побледнела?» — // «Так, няня, право, ничего. // Пошли
же внука своего». —
— Да
как же в самом деле: три дни от тебя ни слуху ни духу! Конюх от Петуха привел твоего жеребца. «Поехал, говорит, с каким-то барином».
Ну, хоть бы слово сказал: куды, зачем, на сколько времени? Помилуй, братец,
как же можно этак поступать?
А я бог знает чего не передумал в эти дни!
—
Ну, это что? — говорил все тот
же лакей. — Коли ругается, так это слава Богу, дай Бог такому здоровья…
А как все молчит; ты идешь мимо,
а он глядит, глядит, да и вцепится, вон
как тот, у которого я жил.
А ругается, так ничего…
—
Как же, непременно! — сказал Обломов. —
Ну,
а что Кузнецов, Васильев, Махов?