Неточные совпадения
— Для чего я
не служу, милостивый государь, — подхватил Мармеладов, исключительно обращаясь к Раскольникову, как будто это он ему задал
вопрос, — для чего
не служу? А разве сердце у меня
не болит о том, что я пресмыкаюсь втуне? Когда господин Лебезятников, тому месяц назад, супругу мою собственноручно избил, а я лежал пьяненькой, разве я
не страдал? Позвольте, молодой человек, случалось вам… гм… ну хоть испрашивать денег взаймы безнадежно?
Кого
не взбесит, когда дело понятно и без наивных
вопросов и когда решено, что уж нечего говорить.
Впрочем, все эти
вопросы были
не новые,
не внезапные, а старые, наболевшие, давнишние.
Ясно, что теперь надо было
не тосковать,
не страдать пассивно, одними рассуждениями, о том, что
вопросы неразрешимы, а непременно что-нибудь сделать, и сейчас же, и поскорее.
— Позволь, я тебе серьезный
вопрос задать хочу, — загорячился студент. — Я сейчас, конечно, пошутил, но смотри: с одной стороны, глупая, бессмысленная, ничтожная, злая, больная старушонка, никому
не нужная и, напротив, всем вредная, которая сама
не знает, для чего живет, и которая завтра же сама собой умрет. Понимаешь? Понимаешь?
— Эх, брат, да ведь природу поправляют и направляют, а без этого пришлось бы потонуть в предрассудках. Без этого ни одного бы великого человека
не было. Говорят: «долг, совесть», — я ничего
не хочу говорить против долга и совести, — но ведь как мы их понимаем? Стой, я тебе еще задам один
вопрос. Слушай!
А между тем, казалось бы, весь анализ, в смысле нравственного разрешения
вопроса, был уже им покончен: казуистика его выточилась, как бритва, и сам в себе он уже
не находил сознательных возражений.
Вопрос же: болезнь ли порождает самое преступление или само преступление, как-нибудь по особенной натуре своей, всегда сопровождается чем-то вроде болезни? — он еще
не чувствовал себя в силах разрешить.
Да, это так; это все так. Он, впрочем, это и прежде знал, и совсем это
не новый
вопрос для него; и когда ночью решено было в воду кинуть, то решено было безо всякого колебания и возражения, а так, как будто так тому и следует быть, как будто иначе и быть невозможно… Да, он это все знал и все помнил; да чуть ли это уже вчера
не было так решено, в ту самую минуту, когда он над сундуком сидел и футляры из него таскал… А ведь так!..
Теперь вдруг резко вспомнил он про эти прежние свои
вопросы и недоумения, и показалось ему, что
не нечаянно он вспомнил теперь про них.
Пашенька без него ничего бы
не выдумала, уж очень стыдлива; ну, а деловой человек
не стыдлив и первым делом, разумеется, предложил
вопрос: есть ли надежда осуществить векселек?
Вопрос: «Как работали с Митреем,
не видали ль кого по лестнице, вот в таком-то и таком-то часу?» Ответ: «Известно, проходили, может, люди какие, да нам
не в примету».
Ну, веришь иль
не веришь, Зосимов, этот
вопрос был предложен, и буквально в таких выражениях, я положительно знаю, мне верно передали!
— Да я
не про улики теперь, я про
вопрос, про то, как они сущность-то свою понимают!
Сообразив, должно быть, по некоторым, весьма, впрочем, резким, данным, что преувеличенно-строгою осанкой здесь, в этой «морской каюте», ровно ничего
не возьмешь, вошедший господин несколько смягчился и вежливо, хотя и
не без строгости, произнес, обращаясь к Зосимову и отчеканивая каждый слог своего
вопроса...
— В самом серьезном, так сказать, в самой сущности дела, — подхватил Петр Петрович, как бы обрадовавшись
вопросу. — Я, видите ли, уже десять лет
не посещал Петербурга. Все эти наши новости, реформы, идеи — все это и до нас прикоснулось в провинции; но чтобы видеть яснее и видеть все, надобно быть в Петербурге. Ну-с, а моя мысль именно такова, что всего больше заметишь и узнаешь, наблюдая молодые поколения наши. И признаюсь: порадовался…
—
Не могу сказать; но меня интересует при этом другое обстоятельство, так сказать, целый
вопрос.
— А что отвечал в Москве вот лектор-то ваш на
вопрос, зачем он билеты подделывал: «Все богатеют разными способами, так и мне поскорей захотелось разбогатеть». Точных слов
не помню, но смысл, что на даровщинку, поскорей, без труда! На всем готовом привыкли жить, на чужих помочах ходить, жеваное есть. Ну, а пробил час великий, тут всяк и объявился, чем смотрит…
—
Не знаю-с… Извините… — пробормотал господин, испуганный и
вопросом, и странным видом Раскольникова, и перешел на другую сторону улицы.
Последовал
вопрос о чае и приглашение пить вместе; сами они еще
не пили в ожидании Разумихина.
Авдотья Романовна то садилась к столу и внимательно вслушивалась, то вставала опять и начинала ходить, по обыкновению своему, из угла в угол, скрестив руки, сжав губы, изредка делая свой
вопрос,
не прерывая ходьбы, задумываясь.
— Я тоже
не знаю, чем его благодарить, — продолжал Раскольников, вдруг нахмурясь и потупясь. — Отклонив
вопрос денежный, — вы извините, что я об этом упомянул (обратился он к Зосимову), я уж и
не знаю, чем это я заслужил от вас такое особенное внимание? Просто
не понимаю… и… и оно мне даже тяжело, потому что непонятно: я вам откровенно высказываю.
—
Вопрос был
не так формулирован, — заметил Порфирий.
— А вы думали нет? Подождите, я и вас проведу, — ха, ха, ха! Нет, видите ли-с, я вам всю правду скажу. По поводу всех этих
вопросов, преступлений, среды, девочек мне вспомнилась теперь, — а впрочем, и всегда интересовала меня, — одна ваша статейка. «О преступлении»… или как там у вас, забыл название,
не помню. Два месяца назад имел удовольствие в «Периодической речи» прочесть.
— Стой! — закричал Разумихин, хватая вдруг его за плечо, — стой! Ты наврал! Я надумался: ты наврал! Ну какой это подвох? Ты говоришь, что
вопрос о работниках был подвох? Раскуси: ну если б это ты сделал, мог ли б ты проговориться, что видел, как мазали квартиру… и работников? Напротив: ничего
не видал, если бы даже и видел! Кто ж сознается против себя?
Ну, насчет этого вашего
вопроса, право,
не знаю, как вам сказать, хотя моя собственная совесть в высшей степени спокойна на этот счет.
— Оттого что грубостию ваших
вопросов не обижался?
— А насчет этих клубов, Дюссотов, [Дюссо (Dussot) — владелец известного в Петербурге ресторана.] пуантов этих ваших или, пожалуй, вот еще прогрессу — ну, это пусть будет без нас, — продолжал он,
не заметив опять
вопроса. — Да и охота шулером-то быть?
— Я редко лгу, — отвечал Свидригайлов задумчиво и как бы совсем
не заметив грубости
вопроса.
— Нельзя ли как-нибудь обойти всякий
вопрос о моей сестре и
не упоминать ее имени. Я даже
не понимаю, как вы смеете при мне выговаривать ее имя, если только вы действительно Свидригайлов?
— Удивляюсь, что вы ставите так
вопрос, Авдотья Романовна, — раздражался все более и более Лужин. — Ценя и, так сказать, обожая вас, я в то же время весьма и весьма могу
не любить кого-нибудь из ваших домашних. Претендуя на счастье вашей руки,
не могу в то же время принять на себя обязательств несогласимых…
— Катерина Ивановна в чахотке, в злой; она скоро умрет, — сказал Раскольников, помолчав и
не ответив на
вопрос.
Все-таки для него составляло
вопрос: почему она так слишком уже долго могла оставаться в таком положении и
не сошла с ума, если уж
не в силах была броситься в воду?
Ну кто же, скажите, из всех подсудимых, даже из самого посконного мужичья,
не знает, что его, например, сначала начнут посторонними
вопросами усыплять (по счастливому выражению вашему), а потом вдруг и огорошат в самое темя, обухом-то-с, хе! хе! хе! в самое-то темя, по счастливому уподоблению вашему! хе! хе! так вы это в самом деле подумали, что я квартирой-то вас хотел… хе! хе!
Николай
не понял
вопроса.
А это вздор и совсем, совсем
не касается женского
вопроса!
Конечно, я рассудил потом, что такого
вопроса, в сущности, быть
не должно, потому что драки и быть
не должно, и что случаи драки в будущем обществе немыслимы… и что странно, конечно, искать равенства в драке.
Я несколько раз утверждал, что весь этот
вопрос возможно излагать новичкам
не иначе как в самом конце, когда уж он убежден в системе, когда уже развит и направлен человек.
Она слышала от самой Амалии Ивановны, что мать даже обиделась приглашением и предложила
вопрос: «Каким образом она могла бы посадить рядом с этой девицейсвою дочь?» Соня предчувствовала, что Катерине Ивановне как-нибудь уже это известно, а обида ей, Соне, значила для Катерины Ивановны более, чем обида ей лично, ее детям, ее папеньке, одним словом, была обидой смертельною, и Соня знала, что уж Катерина Ивановна теперь
не успокоится, «пока
не докажет этим шлепохвосткам, что они обе» и т. д. и т. д.
Я до того
не ошибаюсь, мерзкий, преступный вы человек, что именно помню, как по этому поводу мне тотчас же тогда в голову
вопрос пришел, именно в то время, как я вас благодарил и руку вам жал.
— Какое мне дело, что вам в голову пришли там какие-то глупые
вопросы, — вскричал он. — Это
не доказательство-с! Вы могли все это сбредить во сне, вот и все-с! А я вам говорю, что вы лжете, сударь! Лжете и клевещете из какого-либо зла на меня, и именно по насердке за то, что я
не соглашался на ваши вольнодумные и безбожные социальные предложения, вот что-с!
В раздумье остановился он перед дверью с странным
вопросом: «Надо ли сказывать, кто убил Лизавету?»
Вопрос был странный, потому что он вдруг, в то же время, почувствовал, что
не только нельзя
не сказать, но даже и отдалить эту минуту, хотя на время, невозможно.
— Да ведь я божьего промысла знать
не могу… И к чему вы спрашиваете, чего нельзя спрашивать? К чему такие пустые
вопросы? Как может случиться, чтоб это от моего решения зависело? И кто меня тут судьей поставил: кому жить, кому
не жить?
— Ничего, Соня.
Не пугайся… Вздор! Право, если рассудить, — вздор, — бормотал он с видом себя
не помнящего человека в бреду. — Зачем только тебя-то я пришел мучить? — прибавил он вдруг, смотря на нее. — Право. Зачем? Я все задаю себе этот
вопрос, Соня…
После первого, страстного и мучительного сочувствия к несчастному опять страшная идея убийства поразила ее. В переменившемся тоне его слов ей вдруг послышался убийца. Она с изумлением глядела на него. Ей ничего еще
не было известно, ни зачем, ни как, ни для чего это было. Теперь все эти
вопросы разом вспыхнули в ее сознании. И опять она
не поверила: «Он, он убийца! Да разве это возможно?»
— Штука в том: я задал себе один раз такой
вопрос: что, если бы, например, на моем месте случился Наполеон и
не было бы у него, чтобы карьеру начать, ни Тулона, ни Египта, ни перехода через Монблан, а была бы вместо всех этих красивых и монументальных вещей просто-запросто одна какая-нибудь смешная старушонка, легистраторша, которую еще вдобавок надо убить, чтоб из сундука у ней деньги стащить (для карьеры-то, понимаешь?), ну, так решился ли бы он на это, если бы другого выхода
не было?
Ну, так я тебе говорю, что на этом «
вопросе» я промучился ужасно долго, так что ужасно стыдно мне стало, когда я, наконец, догадался (вдруг как-то), что
не только его
не покоробило бы, но даже и в голову бы ему
не пришло, что это
не монументально… и даже
не понял бы он совсем: чего тут коробиться?
Раскольников, говоря это, хоть и смотрел на Соню, но уж
не заботился более: поймет она или нет. Лихорадка вполне охватила его. Он был в каком-то мрачном восторге. (Действительно, он слишком долго ни с кем
не говорил!) Соня поняла, что этот мрачный катехизис [Катехизис — краткое изложение христианского вероучения в виде
вопросов и ответов.] стал его верой и законом.
Или что если задаю
вопрос: вошь ли человек? — то, стало быть, уж
не вошь человек для меня, а вошь для того, кому этого и в голову
не заходит и кто прямо без
вопросов идет…
Он сначала
не понял
вопроса.
Неточные совпадения
«Зачем вечор так рано скрылись?» — // Был первый Оленькин
вопрос. // Все чувства в Ленском помутились, // И молча он повесил нос. // Исчезла ревность и досада // Пред этой ясностию взгляда, // Пред этой нежной простотой, // Пред этой резвою душой!.. // Он смотрит в сладком умиленье; // Он видит: он еще любим; // Уж он, раскаяньем томим, // Готов просить у ней прощенье, // Трепещет,
не находит слов, // Он счастлив, он почти здоров…
Вместо
вопросов: «Почем, батюшка, продали меру овса? как воспользовались вчерашней порошей?» — говорили: «А что пишут в газетах,
не выпустили ли опять Наполеона из острова?» Купцы этого сильно опасались, ибо совершенно верили предсказанию одного пророка, уже три года сидевшего в остроге; пророк пришел неизвестно откуда в лаптях и нагольном тулупе, страшно отзывавшемся тухлой рыбой, и возвестил, что Наполеон есть антихрист и держится на каменной цепи, за шестью стенами и семью морями, но после разорвет цепь и овладеет всем миром.
Когда дорога понеслась узким оврагом в чащу огромного заглохнувшего леса и он увидел вверху, внизу, над собой и под собой трехсотлетние дубы, трем человекам в обхват, вперемежку с пихтой, вязом и осокором, перераставшим вершину тополя, и когда на
вопрос: «Чей лес?» — ему сказали: «Тентетникова»; когда, выбравшись из леса, понеслась дорога лугами, мимо осиновых рощ, молодых и старых ив и лоз, в виду тянувшихся вдали возвышений, и перелетела мостами в разных местах одну и ту же реку, оставляя ее то вправо, то влево от себя, и когда на
вопрос: «Чьи луга и поемные места?» — отвечали ему: «Тентетникова»; когда поднялась потом дорога на гору и пошла по ровной возвышенности с одной стороны мимо неснятых хлебов: пшеницы, ржи и ячменя, с другой же стороны мимо всех прежде проеханных им мест, которые все вдруг показались в картинном отдалении, и когда, постепенно темнея, входила и вошла потом дорога под тень широких развилистых дерев, разместившихся врассыпку по зеленому ковру до самой деревни, и замелькали кирченые избы мужиков и крытые красными крышами господские строения; когда пылко забившееся сердце и без
вопроса знало, куды приехало, — ощущенья, непрестанно накоплявшиеся, исторгнулись наконец почти такими словами: «Ну,
не дурак ли я был доселе?
Несколько
вопросов, им сделанных, показали в госте
не только любознательность, но и основательность; ибо прежде всего расспросил он, сколько у каждого из них душ крестьян и в каком положении находятся их имения, а потом уже осведомился, как имя и отчество.
На
вопрос, точно ли Чичиков имел намерение увезти губернаторскую дочку и правда ли, что он сам взялся помогать и участвовать в этом деле, Ноздрев отвечал, что помогал и что если бы
не он, то
не вышло бы ничего, — тут он и спохватился было, видя, что солгал вовсе напрасно и мог таким образом накликать на себя беду, но языка никак уже
не мог придержать.