Неточные совпадения
Это я
в этот последний месяц выучился болтать,
лежа по целым суткам
в углу и думая… о царе Горохе.
Медаль… ну медаль-то продали… уж давно… гм… похвальный лист до сих пор у ней
в сундуке
лежит, и еще недавно его хозяйке показывала.
А я, как и давеча,
в том же виде лежал-с…
И видел я тогда, молодой человек, видел я, как затем Катерина Ивановна, так же ни слова не говоря, подошла к Сонечкиной постельке и весь вечер
в ногах у ней на коленках простояла, ноги ей целовала, встать не хотела, а потом так обе и заснули вместе, обнявшись… обе… обе… да-с… а я…
лежал пьяненькой-с.
Пятый день из дома, и там меня ищут, и службе конец, и вицмундир
в распивочной у Египетского моста
лежит, взамен чего и получил сие одеяние… и всему конец!
Мебель соответствовала помещению: было три старых стула, не совсем исправных, крашеный стол
в углу, на котором
лежало несколько тетрадей и книг; уже по тому одному, как они были запылены, видно было, что до них давно уже не касалась ничья рука; и, наконец, неуклюжая большая софа, занимавшая чуть не всю стену и половину ширины всей комнаты, когда-то обитая ситцем, но теперь
в лохмотьях, и служившая постелью Раскольникову.
Она вошла опять
в два часа с супом. Он
лежал как давеча. Чай стоял нетронутый. Настасья даже обиделась и с злостью стала толкать его.
Пообедав, протянулся он опять на диван, но заснуть уже не мог, а
лежал без движения, ничком, уткнув лицо
в подушку.
Иголка и нитки были у него уже давно приготовлены и
лежали в столике,
в бумажке.
Он бросился стремглав на топор (это был топор) и вытащил его из-под лавки, где он
лежал между двумя поленами; тут же, не выходя, прикрепил его к петле, обе руки засунул
в карманы и вышел из дворницкой; никто не заметил!
Сверху, под белою простыней,
лежала заячья шубка, крытая красным гарнитуром; [Гарнитур — толстая шелковая ткань, изготовляемая на французских фабриках
в Туре.] под нею было шелковое платье, затем шаль, и туда, вглубь, казалось, все
лежало одно тряпье.
С изумлением оглядывал он себя и все кругом
в комнате и не понимал: как это он мог вчера, войдя, не запереть дверь на крючок и броситься на диван не только не раздевшись, но даже
в шляпе: она скатилась и тут же
лежала на полу, близ подушки.
Иной раз казалось ему, что он уже с месяц
лежит;
в другой раз — что все тот же день идет.
Под головами его действительно
лежали теперь настоящие подушки — пуховые и с чистыми наволочками; он это тоже заметил и взял
в соображение.
— Это, брат, веришь ли, у меня особенно на сердце
лежало. Потом надо же из тебя человека сделать. Приступим: сверху начнем. Видишь ли ты эту каскетку? — начал он, вынимая из узла довольно хорошенькую, но
в то же время очень обыкновенную и дешевую фуражку. — Позволь-ка примерить?
Смотрю,
лежит,
в гумаге завернута.
Слушай внимательно: и дворник, и Кох, и Пестряков, и другой дворник, и жена первого дворника, и мещанка, что о ту пору у ней
в дворницкой сидела, и надворный советник Крюков, который
в эту самую минуту с извозчика встал и
в подворотню входил об руку с дамою, — все, то есть восемь или десять свидетелей, единогласно показывают, что Николай придавил Дмитрия к земле,
лежал на нем и его тузил, а тот ему
в волосы вцепился и тоже тузил.
Наглядел бы я там еще прежде, на этом дворе, какой-нибудь такой камень этак
в пуд или полтора весу, где-нибудь
в углу, у забора, что с построения дома, может,
лежит; приподнял бы этот камень — под ним ямка должна быть, — да
в ямку-то эту все бы вещи и деньги и сложил.
Сложил бы, да и навалил бы камнем,
в том виде, как он прежде
лежал, придавил бы ногой, да и пошел бы прочь.
Раскольников протеснился, по возможности, и увидал, наконец, предмет всей этой суеты и любопытства. На земле
лежал только что раздавленный лошадьми человек, без чувств, по-видимому, очень худо одетый, но
в «благородном» платье, весь
в крови. С лица, с головы текла кровь; лицо было все избито, ободрано, исковеркано. Видно было, что раздавили не на шутку.
Говорит она нам вдруг, что ты
лежишь в белой горячке и только что убежал тихонько от доктора,
в бреду, на улицу и что тебя побежали отыскивать.
Затем, испуганно и безумно, бросился к углу, к той самой дыре
в обоях,
в которой тогда
лежали вещи, засунул
в нее руку и несколько минут тщательно обшаривал дыру, перебирая все закоулки и все складки обой.
На комоде
лежала какая-то книга. Он каждый раз, проходя взад и вперед, замечал ее; теперь же взял и посмотрел. Это был Новый завет
в русском переводе. Книга была старая, подержанная,
в кожаном переплете.
— Ате деньги… я, впрочем, даже и не знаю, были ли там и деньги-то, — прибавил он тихо и как бы
в раздумье, — я снял у ней тогда кошелек с шеи, замшевый… полный, тугой такой кошелек… да я не посмотрел на него; не успел, должно быть… Ну, а вещи, какие-то все запонки да цепочки, — я все эти вещи и кошелек на чужом одном дворе, на
В — м проспекте под камень схоронил, на другое же утро… Все там и теперь
лежит…
Ночью огня нет,
лежу в темноте, а на свечи не хочу заработать.
— Кстати, Соня, это когда я
в темноте-то
лежал и мне все представлялось, это ведь дьявол смущал меня? а?
Все это я уже передумал и перешептал себе, когда
лежал тогда
в темноте…
Он, конечно, не мог, да и не хотел заботиться о своем болезненном состоянии. Но вся эта беспрерывная тревога и весь этот ужас душевный не могли пройти без последствий. И если он не
лежал еще
в настоящей горячке, то, может быть, именно потому, что эта внутренняя беспрерывная тревога еще поддерживала его на ногах и
в сознании, но как-то искусственно, до времени.
Тело Катерины Ивановны еще
лежало в гробу.
Был-с, был-с, хе-хе, был-с, когда вы вот здесь больной
в постельке
лежали.
Кто знает, может
в то же самое время и говорили, когда он здесь
лежал да свое обдумывал.
В комнате было темно, он
лежал на кровати, закутавшись, как давеча,
в одеяло, под окном выл ветер.
Вся
в цветах
лежала в нем девочка,
в белом тюлевом платье, со сложенными и прижатыми на груди, точно выточенными из мрамора, руками.
Какой-то мертво-пьяный
в шинели, лицом вниз,
лежал поперек тротуара.
То, собственно, обстоятельство, что он ни разу не открыл кошелька и не знал даже, сколько именно
в нем
лежит денег, показалось невероятным (
в кошельке оказалось триста семнадцать рублей серебром и три двугривенных; от долгого лежанья под камнем некоторые верхние, самые крупные, бумажки чрезвычайно попортились).
Вдруг,
в последнем письме, Соня написала, что он заболел весьма серьезно и
лежит в госпитале,
в арестантской палате…
Уже выздоравливая, он припомнил свои сны, когда еще
лежал в жару и бреду.
Придя
в острог, он узнал от арестантов, что Софья Семеновна заболела,
лежит дома и никуда не выходит.
Вечером того же дня, когда уже заперли казармы, Раскольников
лежал на нарах и думал о ней.
В этот день ему даже показалось, что как будто все каторжные, бывшие враги его, уже глядели на него иначе. Он даже сам заговаривал с ними, и ему отвечали ласково. Он припомнил теперь это, но ведь так и должно было быть: разве не должно теперь все измениться?
Под подушкой его
лежало Евангелие. Он взял его машинально. Эта книга принадлежала ей, была та самая, из которой она читала ему о воскресении Лазаря.
В начале каторги он думал, что она замучит его религией, будет заговаривать о Евангелии и навязывать ему книги. Но, к величайшему его удивлению, она ни разу не заговаривала об этом, ни разу даже не предложила ему Евангелия. Он сам попросил его у ней незадолго до своей болезни, и она молча принесла ему книгу. До сих пор он ее и не раскрывал.
Неточные совпадения
Он видит: Терек своенравный // Крутые роет берега; // Пред ним парит орел державный, // Стоит олень, склонив рога; // Верблюд
лежит в тени утеса, //
В лугах несется конь черкеса, // И вкруг кочующих шатров // Пасутся овцы калмыков, // Вдали — кавказские громады: // К ним путь открыт. Пробилась брань // За их естественную грань, // Чрез их опасные преграды; // Брега Арагвы и Куры // Узрели русские шатры.
И постепенно
в усыпленье // И чувств и дум впадает он, // А перед ним воображенье // Свой пестрый мечет фараон. // То видит он: на талом снеге, // Как будто спящий на ночлеге, // Недвижим юноша
лежит, // И слышит голос: что ж? убит. // То видит он врагов забвенных, // Клеветников и трусов злых, // И рой изменниц молодых, // И круг товарищей презренных, // То сельский дом — и у окна // Сидит она… и всё она!..
И так они старели оба. // И отворились наконец // Перед супругом двери гроба, // И новый он приял венец. // Он умер
в час перед обедом, // Оплаканный своим соседом, // Детьми и верною женой // Чистосердечней, чем иной. // Он был простой и добрый барин, // И там, где прах его
лежит, // Надгробный памятник гласит: // Смиренный грешник, Дмитрий Ларин, // Господний раб и бригадир, // Под камнем сим вкушает мир.
Питая горьки размышленья, // Среди печальной их семьи, // Онегин взором сожаленья // Глядит на дымные струи // И мыслит, грустью отуманен: // Зачем я пулей
в грудь не ранен? // Зачем не хилый я старик, // Как этот бедный откупщик? // Зачем, как тульский заседатель, // Я не
лежу в параличе? // Зачем не чувствую
в плече // Хоть ревматизма? — ах, Создатель! // Я молод, жизнь во мне крепка; // Чего мне ждать? тоска, тоска!..
Но та, сестры не замечая, //
В постеле с книгою
лежит, // За листом лист перебирая, // И ничего не говорит. // Хоть не являла книга эта // Ни сладких вымыслов поэта, // Ни мудрых истин, ни картин, // Но ни Виргилий, ни Расин, // Ни Скотт, ни Байрон, ни Сенека, // Ни даже Дамских Мод Журнал // Так никого не занимал: // То был, друзья, Мартын Задека, // Глава халдейских мудрецов, // Гадатель, толкователь снов.