Неточные совпадения
Но скоро он впал как бы в глубокую задумчивость, даже, вернее сказать, как бы в какое-то забытье, и
пошел, уже не замечая окружающего,
да и не желая его замечать.
Ибо бывает такое время, когда непременно надо хоть куда-нибудь
да пойти!
Лежал я тогда… ну,
да уж что! лежал пьяненькой-с, и слышу, говорит моя Соня (безответная она, и голосок у ней такой кроткий… белокуренькая, личико всегда бледненькое, худенькое), говорит: «Что ж, Катерина Ивановна, неужели же мне на такое дело
пойти?» А уж Дарья Францовна, женщина злонамеренная и полиции многократно известная, раза три через хозяйку наведывалась.
«Я, конечно, говорит, Семен Захарыч, помня ваши заслуги, и хотя вы и придерживались этой легкомысленной слабости, но как уж вы теперь обещаетесь, и что сверх того без вас у нас худо
пошло (слышите, слышите!), то и надеюсь, говорит, теперь на ваше благородное слово», то есть все это, я вам скажу, взяла
да и выдумала, и не то чтоб из легкомыслия, для одной похвальбы-с!
Да и тут деловой-то человек их поднадул немножко: поклажа-то стоит дешевле ихнего проезда, а пожалуй, что и задаром
пойдет.
«А куда ж я
иду? — подумал он вдруг. — Странно. Ведь я зачем-то
пошел. Как письмо прочел, так и
пошел… На Васильевский остров, к Разумихину я
пошел, вот куда, теперь… помню.
Да зачем, однако же? И каким образом мысль
идти к Разумихину залетела мне именно теперь в голову? Это замечательно».
—
Да садись, чего! — хохочут в толпе. — Слышь, вскачь
пойдет!
—
Да что же это я! — продолжал он, восклоняясь опять и как бы в глубоком изумлении, — ведь я знал же, что я этого не вынесу, так чего ж я до сих пор себя мучил? Ведь еще вчера, вчера, когда я
пошел делать эту… пробу, ведь я вчера же понял совершенно, что не вытерплю… Чего ж я теперь-то? Чего ж я еще до сих пор сомневался? Ведь вчера же, сходя с лестницы, я сам сказал, что это подло, гадко, низко, низко… ведь меня от одной мысли наяву стошнило и в ужас бросило…
—
Да что вы так смотрите, точно не узнали? — проговорил он вдруг тоже со злобой. — Хотите берите, а нет — я к другим
пойду, мне некогда.
— Гм… черт… спросить…
Да ведь она ж никуда не ходит… — и он еще раз дернул за ручку замка. — Черт, нечего делать,
идти!
«Если действительно все это дело сделано было сознательно, а не по-дурацки, если у тебя действительно была определенная и твердая цель, то каким же образом ты до сих пор даже и не заглянул в кошелек и не знаешь, что тебе досталось, из-за чего все муки принял и на такое подлое, гадкое, низкое дело сознательно
шел?
Да ведь ты в воду его хотел сейчас бросить, кошелек-то, вместе со всеми вещами, которых ты тоже еще не видал… Это как же?»
Он остановился вдруг, когда вышел на набережную Малой Невы, на Васильевском острове, подле моста. «Вот тут он живет, в этом доме, — подумал он. — Что это,
да никак я к Разумихину сам пришел! Опять та же история, как тогда… А очень, однако же, любопытно: сам я пришел или просто
шел,
да сюда зашел? Все равно; сказал я… третьего дня… что к нему после того на другой день
пойду, ну что ж, и
пойду! Будто уж я и не могу теперь зайти…»
Рассердился
да и
пошел, была не была, на другой день в адресный стол, и представь себе: в две минуты тебя мне там разыскали.
Ответ: есть, потому такая мамаша есть, что из стадвадцатипятирублевой своей пенсии, хоть сама есть не будет, а уж Роденьку выручит,
да сестрица такая есть, что за братца в кабалу
пойдет.
Он не знал,
да и не думал о том, куда
идти; он знал одно: «что все это надо кончить сегодня же, за один раз, сейчас же; что домой он иначе не воротится, потому что не хочет так жить».
Кончил бы все наконец,
пошел, двери бы отворил —
да нет, извините, опять воротился, спросить о чем-нибудь, объяснение какое-нибудь получить, — вот я бы как сделал!
Сложил бы,
да и навалил бы камнем, в том виде, как он прежде лежал, придавил бы ногой,
да и
пошел бы прочь.
«Что ж, это исход! — думал он, тихо и вяло
идя по набережной канавы. — Все-таки кончу, потому что хочу… Исход ли, однако? А все равно! Аршин пространства будет, — хе! Какой, однако же, конец! Неужели конец? Скажу я им иль не скажу? Э… черт!
Да и устал я: где-нибудь лечь или сесть бы поскорей! Всего стыднее, что очень уж глупо.
Да наплевать и на это. Фу, какие глупости в голову приходят…»
— А журнал, это есть, братец ты мой, такие картинки, крашеные, и
идут они сюда к здешним портным каждую субботу, по почте, из-за границы, с тем то есть, как кому одеваться, как мужскому, равномерно и женскому полу. Рисунок, значит. Мужской пол все больше в бекешах пишется, а уж по женскому отделению такие, брат, суфлеры, что отдай ты мне все,
да и мало!
— Не понимаете вы меня! — раздражительно крикнула Катерина Ивановна, махнув рукой. —
Да и за что вознаграждать-то? Ведь он сам, пьяный, под лошадей полез! Каких доходов? От него не доходы, а только мука была. Ведь он, пьяница, все пропивал. Нас обкрадывал
да в кабак носил, ихнюю
да мою жизнь в кабаке извел! И
слава богу, что помирает! Убытку меньше!
—
Да, замочился… я весь в крови! — проговорил с каким-то особенным видом Раскольников, затем улыбнулся, кивнул головой и
пошел вниз по лестнице.
— А я так даже подивился на него сегодня, — начал Зосимов, очень обрадовавшись пришедшим, потому что в десять минут уже успел потерять нитку разговора с своим больным. — Дня через три-четыре, если так
пойдет, совсем будет как прежде, то есть как было назад тому месяц, али два… али, пожалуй, и три? Ведь это издалека началось
да подготовлялось… а? Сознаётесь теперь, что, может, и сами виноваты были? — прибавил он с осторожною улыбкой, как бы все еще боясь его чем-нибудь раздражить.
—
Да,
да, вы совершенно правы… вот я поскорей поступлю в университет, и тогда все
пойдет… как по маслу…
— Я только что проснулся и хотел было
идти,
да меня платье задержало; забыл вчера сказать ей… Настасье… замыть эту кровь. Только что теперь успел одеться.
— Отнюдь не в часть и непременно к Порфирию! — крикнул в каком-то необыкновенном волнении Разумихин. — Ну, как я рад!
Да чего тут,
идем сейчас, два шага, наверно застанем!
— А он очень, очень, очень, очень будет рад с тобой познакомиться! Я много говорил ему о тебе, в разное время… И вчера говорил.
Идем!.. Так ты знал старуху? То-то!.. Ве-ли-ко-лепно это все обернулось!.. Ах
да… Софья Ивановна…
— Когда?.. — приостановился Раскольников, припоминая, —
да дня за три до ее смерти я был у ней, кажется. Впрочем, я ведь не выкупить теперь вещи
иду, — подхватил он с какою-то торопливою и особенною заботой о вещах, — ведь у меня опять всего только рубль серебром… из-за этого вчерашнего проклятого бреду!
«Этому тоже надо Лазаря петь, — думал он, бледнея и с постукивающим сердцем, — и натуральнее петь. Натуральнее всего ничего бы не петь. Усиленно ничего не петь! Нет! усиленно было бы опять ненатурально… Ну,
да там как обернется… посмотрим… сейчас… хорошо иль не хорошо, что я
иду? Бабочка сама на свечку летит. Сердце стучит, вот что нехорошо!..»
— Просто роза весенняя! И как это к тебе
идет, если б ты знал; Ромео десяти вершков росту!
Да как ты вымылся сегодня, ногти ведь отчистил, а? Когда это бывало?
Да ей-богу же, ты напомадился! Нагнись-ка!
—
Да вот какой-то спрашивал, здесь ли студент живет, вас называл, у кого проживаете. Вы тут сошли, я показал, а он и
пошел. Вишь ведь.
Оно конечно, одет прилично и числюсь человеком не бедным; нас ведь и крестьянская реформа обошла: леса
да луга заливные, доход-то и не теряется; но… не
пойду я туда; и прежде надоело: хожу третий день и не признаюсь никому…
Да она свое последнее платье скинет, продаст, босая
пойдет, а вам отдаст, коль вам надо будет, вот она какая!
Да куда я
пойду! — вопила, рыдая и задыхаясь, бедная женщина.
— Я сглупа-то оттудова ушла. Что там теперь? Сейчас было хотела
идти,
да все думала, что вот… вы зайдете.
—
Да ведь как убил-то? Разве так убивают? Разве так
идут убивать, как я тогда
шел! Я тебе когда-нибудь расскажу, как я
шел… Разве я старушонку убил? Я себя убил, а не старушонку! Тут так-таки разом и ухлопал себя, навеки!.. А старушонку эту черт убил, а не я… Довольно, довольно, Соня, довольно! Оставь меня, — вскричал он вдруг в судорожной тоске, — оставь меня!
Оба сидели рядом, грустные и убитые, как бы после бури выброшенные на пустой берег одни. Он смотрел на Соню и чувствовал, как много на нем было ее любви, и странно, ему стало вдруг тяжело и больно, что его так любят.
Да, это было странное и ужасное ощущение!
Идя к Соне, он чувствовал, что в ней вся его надежда и весь исход; он думал сложить хоть часть своих мук, и вдруг теперь, когда все сердце ее обратилось к нему, он вдруг почувствовал и сознал, что он стал беспримерно несчастнее, чем был прежде.
—
Да,
да, лучше, лучше, — подхватила она с увлечением, — как
пойдешь на страдание, тогда и наденешь. Придешь ко мне, я надену на тебя, помолимся и
пойдем.
Ах
да: она говорит и кричит, что так как ее все теперь бросили, то она возьмет детей и
пойдет на улицу, шарманку носить, а дети будут петь и плясать, и она тоже, и деньги собирать, и каждый день под окно к генералу ходить…
— Милостивый государь, милостивый государь, вы ничего не знаете! — кричала Катерина Ивановна, — мы на Невский
пойдем, — Соня, Соня!
да где ж она? Тоже плачет!
Да что с вами со всеми!.. Коля, Леня, куда вы? — вскрикнула она вдруг в испуге, — о, глупые дети! Коля, Леня,
да куда ж они!..
Вы, конечно, уж это знаете;
да и самому мне известно, что он к вам потом заходил; но то, что вы тогда предположили, того не было: ни за кем я не
посылал и ни в чем еще я тогда не распорядился.
Да и зачем бы он
пошел теперь к Соне?
— Я к вам
шел и вас отыскивал, — начал Раскольников, — но почему теперь я вдруг поворотил на — ский проспект с Сенной! Я никогда сюда не поворачиваю и не захожу. Я поворачиваю с Сенной направо.
Да и дорога к вам не сюда. Только поворотил, вот и вы! Это странно!
— Нельзя же было кричать на все комнаты о том, что мы здесь говорили. Я вовсе не насмехаюсь; мне только говорить этим языком надоело. Ну куда вы такая
пойдете? Или вы хотите предать его? Вы его доведете до бешенства, и он предаст себя сам. Знайте, что уж за ним следят, уже попали на след. Вы только его выдадите. Подождите: я видел его и говорил с ним сейчас; его еще можно спасти. Подождите, сядьте, обдумаем вместе. Я для того и звал вас, чтобы поговорить об этом наедине и хорошенько обдумать.
Да сядьте же!
Да и не поверит вам никто: ну, с какой стати девушка
пошла одна к одинокому человеку на квартиру?
—
Иду. Сейчас.
Да, чтоб избежать этого стыда, я и хотел утопиться, Дуня, но подумал, уже стоя над водой, что если я считал себя до сей поры сильным, то пусть же я и стыда теперь не убоюсь, — сказал он, забегая наперед. — Это гордость, Дуня?
— Ну
да! — сказал, усмехаясь, Раскольников, — я за твоими крестами, Соня. Сама же ты меня на перекресток
посылала; что ж теперь, как дошло до дела, и струсила?
Да ведь ты и сама хотела, чтоб я
пошел, ну вот и буду сидеть в тюрьме, и сбудется твое желание; ну чего ж ты плачешь?
Я, признаюсь, хотел даже к вам
идти объясниться,
да думал, может, вы…