Неточные совпадения
— Да что же это я! — продолжал
он, восклоняясь опять и
как бы в глубоком изумлении, — ведь я знал же, что я этого не вынесу,
так чего ж я до сих пор себя мучил? Ведь еще вчера, вчера, когда я пошел
делать эту… пробу, ведь я вчера же понял совершенно, что не вытерплю… Чего ж я теперь-то? Чего ж я еще до сих пор сомневался? Ведь вчера же, сходя с лестницы, я сам сказал, что это подло, гадко, низко, низко… ведь меня от одной мысли наяву стошнило и в ужас бросило…
Он плохо теперь помнил себя; чем дальше, тем хуже.
Он помнил, однако,
как вдруг, выйдя на канаву, испугался, что мало народу и что тут приметнее, и хотел было поворотить назад в переулок. Несмотря на то, что чуть не падал,
он все-таки
сделал крюку и пришел домой с другой совсем стороны.
— То-то и есть, что
они все
так делают, — отвечал Заметов, — убьет-то хитро, жизнь отваживает, а потом тотчас в кабаке и попался. На трате-то
их и ловят. Не все же
такие,
как вы, хитрецы. Вы бы в кабак не пошли, разумеется?
— Вы сумасшедший, — выговорил почему-то Заметов тоже чуть не шепотом и почему-то отодвинулся вдруг от Раскольникова. У того засверкали глаза;
он ужасно побледнел; верхняя губа
его дрогнула и запрыгала.
Он склонился к Заметову
как можно ближе и стал шевелить губами, ничего не произнося;
так длилось с полминуты;
он знал, что
делал, но не мог сдержать себя. Страшное слово,
как тогдашний запор в дверях,
так и прыгало на
его губах: вот-вот сорвется; вот-вот только спустить
его, вот-вот только выговорить!
— Пойдемте, маменька, — сказала Авдотья Романовна, —
он верно
так сделает,
как обещает.
Он воскресил уже брата, а если правда, что доктор согласится здесь ночевать,
так чего же лучше?
— Что мне теперь
делать, Дмитрий Прокофьич? — заговорила Пульхерия Александровна, чуть не плача. — Ну
как я предложу Роде не приходить?
Он так настойчиво требовал вчера отказа Петру Петровичу, а тут и
его самого велят не принимать! Да
он нарочно придет,
как узнает, и… что тогда будет?
— Это уж, конечно, не мне решать, а, во-первых, вам, если
такое требование Петра Петровича вас не обижает, а во-вторых — Дуне, если она тоже не обижается. А я
сделаю,
как вам лучше, — прибавил
он сухо.
Человек, оскорбленный и раздосадованный,
как вы, вчерашним случаем и в то же время способный думать о несчастии других, —
такой человек-с… хотя поступками своими
он делает социальную ошибку, — тем не менее… достоин уважения!
— Я-то в уме-с, а вот вы
так… мошенник! Ах,
как это низко! Я все слушал, я нарочно все ждал, чтобы все понять, потому что, признаюсь, даже до сих пор
оно не совсем логично… Но для чего вы все это
сделали — не понимаю.
Ну-с;
так вот: если бы вдруг все это теперь на ваше решение отдали: тому или тем жить на свете, то есть Лужину ли жить и
делать мерзости или умирать Катерине Ивановне? то
как бы вы решили: кому из
них умереть?
— Э-эх! человек недоверчивый! — засмеялся Свидригайлов. — Ведь я сказал, что эти деньги у меня лишние. Ну, а просто, по человечеству, не допускаете, что ль? Ведь не «вошь» же была она (
он ткнул пальцем в тот угол, где была усопшая),
как какая-нибудь старушонка процентщица. Ну, согласитесь, ну «Лужину ли, в самом деле, жить и
делать мерзости, или ей умирать?». И не помоги я,
так ведь «Полечка, например, туда же, по той же дороге пойдет…».
Ушли все на минуту, мы с нею
как есть одни остались, вдруг бросается мне на шею (сама в первый раз), обнимает меня обеими ручонками, целует и клянется, что она будет мне послушною, верною и доброю женой, что она
сделает меня счастливым, что она употребит всю жизнь, всякую минуту своей жизни, всем, всем пожертвует, а за все это желает иметь от меня только одно мое уважение и более мне, говорит, «ничего, ничего не надо, никаких подарков!» Согласитесь сами, что выслушать подобное признание наедине от
такого шестнадцатилетнего ангельчика с краскою девичьего стыда и со слезинками энтузиазма в глазах, — согласитесь сами,
оно довольно заманчиво.
— Укусила оса! Прямо в голову метит… Что это? Кровь! —
Он вынул платок, чтоб обтереть кровь, тоненькою струйкой стекавшую по
его правому виску; вероятно, пуля чуть-чуть задела по коже черепа. Дуня опустила револьвер и смотрела на Свидригайлова не то что в страхе, а в каком-то диком недоумении. Она
как бы сама уж не понимала, что
такое она
сделала и что это делается!
Неточные совпадения
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины // Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого
такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем,
сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «
Как ты мил!» // При сих словах
он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Наконец кучер, потерявши терпение, прогнал и дядю Митяя и дядю Миняя, и хорошо
сделал, потому что от лошадей пошел
такой пар,
как будто бы
они отхватали не переводя духа станцию.
— Ведь вот не сыщешь, а у меня был славный ликерчик, если только не выпили! народ
такие воры! А вот разве не это ли
он? — Чичиков увидел в руках
его графинчик, который был весь в пыли,
как в фуфайке. — Еще покойница
делала, — продолжал Плюшкин, — мошенница ключница совсем было
его забросила и даже не закупорила, каналья! Козявки и всякая дрянь было напичкались туда, но я весь сор-то повынул, и теперь вот чистенькая; я вам налью рюмочку.
— Прошу прощенья! я, кажется, вас побеспокоил. Пожалуйте, садитесь сюда! Прошу! — Здесь
он усадил
его в кресла с некоторою даже ловкостию,
как такой медведь, который уже побывал в руках, умеет и перевертываться, и
делать разные штуки на вопросы: «А покажи, Миша,
как бабы парятся» или: «А
как, Миша, малые ребята горох крадут?»
— Нет, вы не
так приняли дело: шипучего мы сами поставим, — сказал председатель, — это наша обязанность, наш долг. Вы у нас гость: нам должно угощать. Знаете ли что, господа! Покамест что, а мы вот
как сделаем: отправимтесь-ка все,
так как есть, к полицеймейстеру;
он у нас чудотворец:
ему стоит только мигнуть, проходя мимо рыбного ряда или погреба,
так мы, знаете ли,
так закусим! да при этой оказии и в вистишку.