Неточные совпадения
Он до того углубился
в себя и уединился от всех,
что боялся даже всякой встречи, не только встречи с хозяйкой.
Никакой хозяйки,
в сущности, он не боялся,
что бы та ни замышляла против него.
В эту же минуту он и сам сознавал,
что мысли его порою мешаются и
что он очень слаб: второй день, как уж он почти совсем ничего не ел.
Он был до того худо одет,
что иной, даже и привычный человек, посовестился бы днем выходить
в таких лохмотьях на улицу.
Близость Сенной, обилие известных заведений и, по преимуществу, цеховое и ремесленное население, скученное
в этих серединных петербургских улицах и переулках, пестрили иногда общую панораму такими субъектами,
что странно было бы и удивляться при встрече с иною фигурой.
Но столько злобного презрения уже накопилось
в душе молодого человека,
что, несмотря на всю свою, иногда очень молодую, щекотливость, он менее всего совестился своих лохмотьев на улице.
«Если о сю пору я так боюсь,
что же было бы, если б и действительно как-нибудь случилось до самого дела дойти?..» — подумал он невольно, проходя
в четвертый этаж.
Он уже прежде знал,
что в этой квартире жил один семейный немец, чиновник: «Стало быть, этот немец теперь выезжает, и, стало быть,
в четвертом этаже, по этой лестнице и на этой площадке, остается, на некоторое время, только одна старухина квартира занятая.
Должно быть, молодой человек взглянул на нее каким-нибудь особенным взглядом, потому
что и
в ее глазах мелькнула вдруг опять прежняя недоверчивость.
—
Что угодно? — строго произнесла старушонка, войдя
в комнату и по-прежнему становясь прямо перед ним, чтобы глядеть ему прямо
в лицо.
Чувство бесконечного отвращения, начинавшее давить и мутить его сердце еще
в то время, как он только шел к старухе, достигло теперь такого размера и так ярко выяснилось,
что он не знал, куда деться от тоски своей.
Оглядевшись, он заметил,
что стоит подле распивочной,
в которую вход был с тротуара по лестнице вниз,
в подвальный этаж.
Но даже и
в эту минуту он отдаленно предчувствовал,
что вся эта восприимчивость к лучшему была тоже болезненная.
Кроме тех двух пьяных,
что попались на лестнице, вслед за ними же вышла еще разом целая ватага, человек
в пять, с одною девкой и с гармонией.
Раскольников не привык к толпе и, как уже сказано, бежал всякого общества, особенно
в последнее время. Но теперь его вдруг что-то потянуло к людям. Что-то совершалось
в нем как бы новое, и вместе с тем ощутилась какая-то жажда людей. Он так устал от целого месяца этой сосредоточенной тоски своей и мрачного возбуждения,
что хотя одну минуту хотелось ему вздохнуть
в другом мире, хотя бы
в каком бы то ни было, и, несмотря на всю грязь обстановки, он с удовольствием оставался теперь
в распивочной.
Было душно, так
что было даже нестерпимо сидеть, и все до того было пропитано винным запахом,
что, кажется, от одного этого воздуха можно было
в пять минут сделаться пьяным.
— Нет, учусь… — отвечал молодой человек, отчасти удивленный и особенным витиеватым тоном речи, и тем,
что так прямо,
в упор, обратились к нему. Несмотря на недавнее мгновенное желание хотя какого бы ни было сообщества с людьми, он при первом, действительно обращенном к нему, слове вдруг ощутил свое обычное неприятное и раздражительное чувство отвращения ко всякому чужому лицу, касавшемуся или хотевшему только прикоснуться к его личности.
Он налил стаканчик, выпил и задумался. Действительно, на его платье и даже
в волосах кое-где виднелись прилипшие былинки сена. Очень вероятно было,
что он пять дней не раздевался и не умывался. Особенно руки были грязные, жирные, красные, с черными ногтями.
Но господин Лебезятников, следящий за новыми мыслями, объяснял намедни,
что сострадание
в наше время даже наукой воспрещено и
что так уже делается
в Англии, где политическая экономия.
И вот, зная вперед,
что не даст, вы все-таки отправляетесь
в путь и…
Но нет, изъяснить сильнее и изобразительнее: не можете ли вы, а осмелитесь ли вы, взирая
в сей час на меня, сказать утвердительно,
что я не свинья?
Для того и пью,
что в питии сем сострадания и чувства ищу…
Знайте же,
что супруга моя
в благородном губернском дворянском институте воспитывалась и при выпуске с шалью танцевала при губернаторе и при прочих лицах, за
что золотую медаль и похвальный лист получила.
Бивал он ее под конец; а она хоть и не спускала ему, о
чем мне доподлинно и по документам известно, но до сих пор вспоминает его со слезами и меня им корит, и я рад, я рад, ибо хотя
в воображениях своих зрит себя когда-то счастливой…
И осталась она после него с тремя малолетними детьми
в уезде далеком и зверском, где и я тогда находился, и осталась
в такой нищете безнадежной,
что я хотя и много видал приключений различных, но даже и описать не
в состоянии.
Проживаем же теперь
в угле, у хозяйки Амалии Федоровны Липпевехзель, а
чем живем и
чем платим, не ведаю.
А тут Катерина Ивановна, руки ломая, по комнате ходит, да красные пятна у ней на щеках выступают, —
что в болезни этой и всегда бывает: «Живешь, дескать, ты, дармоедка, у нас, ешь и пьешь, и теплом пользуешься», а
что тут пьешь и ешь, когда и ребятишки-то по три дня корки не видят!
«А
что ж, — отвечает Катерина Ивановна,
в пересмешку, —
чего беречь?
Не
в здравом рассудке сие сказано было, а при взволнованных чувствах,
в болезни и при плаче детей не евших, да и сказано более ради оскорбления,
чем в точном смысле…
— С тех пор, государь мой, — продолжал он после некоторого молчания, — с тех пор, по одному неблагоприятному случаю и по донесению неблагонамеренных лиц, —
чему особенно способствовала Дарья Францовна, за то будто бы,
что ей
в надлежащем почтении манкировали, — с тех пор дочь моя, Софья Семеновна, желтый билет принуждена была получить, и уже вместе с нами по случаю сему не могла оставаться.
Только
что узнали они обе, Катерина Ивановна и Сонечка, господи, точно я
в царствие божие переселился.
Пришел я
в первый день поутру со службы, смотрю: Катерина Ивановна два блюда сготовила, суп и солонину под хреном, о
чем и понятия до сих пор не имелось.
Ну-с, государь ты мой (Мармеладов вдруг как будто вздрогнул, поднял голову и
в упор посмотрел на своего слушателя), ну-с, а на другой же день, после всех сих мечтаний (то есть это будет ровно пять суток назад тому) к вечеру, я хитрым обманом, как тать
в нощи, похитил у Катерины Ивановны от сундука ее ключ, вынул,
что осталось из принесенного жалованья, сколько всего уж не помню, и вот-с, глядите на меня, все!
Пятый день из дома, и там меня ищут, и службе конец, и вицмундир
в распивочной у Египетского моста лежит, взамен
чего и получил сие одеяние… и всему конец!
Думаешь ли ты, продавец,
что этот полуштоф твой мне
в сласть пошел?
Приидет
в тот день и спросит: «А где дщерь,
что мачехе злой и чахоточной,
что детям чужим и малолетним себя предала?
Раскольникову давно уже хотелось уйти; помочь же ему он и сам думал. Мармеладов оказался гораздо слабее ногами,
чем в речах, и крепко оперся на молодого человека. Идти было шагов двести — триста. Смущение и страх все более и более овладевали пьяницей по мере приближения к дому.
— Я не Катерины Ивановны теперь боюсь, — бормотал он
в волнении, — и не того,
что она мне волосы драть начнет.
Знай, сударь,
что мне таковые побои не токмо не
в боль, но и
в наслаждение бывают…
Они вошли со двора и прошли
в четвертый этаж. Лестница
чем дальше, тем становилась темнее. Было уже почти одиннадцать часов, и хотя
в эту пору
в Петербурге нет настоящей ночи, но на верху лестницы было очень темно.
Выходило,
что Мармеладов помещался
в особой комнате, а не
в углу, но комната его была проходная.
Старшая девочка, лет девяти, высокенькая и тоненькая, как спичка,
в одной худенькой и разодранной всюду рубашке и
в накинутом на голые плечи ветхом драдедамовом бурнусике, сшитом ей, вероятно, два года назад, потому
что он не доходил теперь и до колен, стояла
в углу подле маленького брата, обхватив его шею своею длинною, высохшею как спичка рукой.
Но, верно, ей тотчас же представилось,
что он идет
в другие комнаты, так как ихняя была проходная.
— А! — закричала она
в исступлении, — воротился! Колодник! Изверг!.. А где деньги?
Что у тебя
в кармане, показывай! И платье не то! Где твое платье? где деньги? говори!..
Особенно потешно смеялись они, когда Мармеладов, таскаемый за волосы, кричал,
что это ему
в наслаждение.
Это была крошечная клетушка, шагов
в шесть длиной, имевшая самый жалкий вид с своими желтенькими, пыльными и всюду отставшими от стены обоями, и до того низкая,
что чуть-чуть высокому человеку становилось
в ней жутко, и все казалось,
что вот-вот стукнешься головой о потолок.
Мебель соответствовала помещению: было три старых стула, не совсем исправных, крашеный стол
в углу, на котором лежало несколько тетрадей и книг; уже по тому одному, как они были запылены, видно было,
что до них давно уже не касалась ничья рука; и, наконец, неуклюжая большая софа, занимавшая чуть не всю стену и половину ширины всей комнаты, когда-то обитая ситцем, но теперь
в лохмотьях, и служившая постелью Раскольникову.
Часто он спал на ней так, как был, не раздеваясь, без простыни, покрываясь своим старым, ветхим студенческим пальто и с одною маленькою подушкой
в головах, под которую подкладывал все,
что имел белья, чистого и заношенного, чтобы было повыше изголовье.
—
В полицию?
Что ей надо?
Путь же взял он по направлению к Васильевскому острову через
В—й проспект, как будто торопясь туда за делом, но, по обыкновению своему, шел, не замечая дороги, шепча про себя и даже говоря вслух с собою,
чем очень удивлял прохожих.