Неточные совпадения
«На
какое дело хочу покуситься и
в то же
время каких пустяков боюсь! — подумал он с странною улыбкой.
Чувство бесконечного отвращения, начинавшее давить и мутить его сердце еще
в то время,
как он только шел к старухе, достигло теперь такого размера и так ярко выяснилось, что он не знал, куда деться от тоски своей.
Раскольников не привык к толпе и,
как уже сказано, бежал всякого общества, особенно
в последнее
время. Но теперь его вдруг что-то потянуло к людям. Что-то совершалось
в нем
как бы новое, и вместе с
тем ощутилась какая-то жажда людей. Он так устал от целого месяца этой сосредоточенной тоски своей и мрачного возбуждения, что хотя одну минуту хотелось ему вздохнуть
в другом мире, хотя бы
в каком бы
то ни было, и, несмотря на всю грязь обстановки, он с удовольствием оставался теперь
в распивочной.
Но что-то было
в нем очень странное; во взгляде его светилась
как будто даже восторженность, — пожалуй, был и смысл и ум, — но
в то же
время мелькало
как будто и безумие.
Письмо матери его измучило. Но относительно главнейшего, капитального пункта сомнений
в нем не было ни на минуту, даже
в то еще
время,
как он читал письмо. Главнейшая суть дела была решена
в его голове, и решена окончательно: «Не бывать этому браку, пока я жив, и к черту господина Лужина!»
Любопытно бы разъяснить еще одно обстоятельство: до
какой степени они обе были откровенны друг с дружкой
в тот день и
в ту ночь и во все последующее
время?
Но зачем же, спрашивал он всегда, зачем же такая важная, такая решительная для него и
в то же
время такая
в высшей степени случайная встреча на Сенной (по которой даже и идти ему незачем) подошла
как раз теперь к такому часу, к такой минуте
в его жизни, именно к такому настроению его духа и к таким именно обстоятельствам, при которых только и могла она, эта встреча, произвести самое решительное и самое окончательное действие на всю судьбу его?
Возвратясь с Сенной, он бросился на диван и целый час просидел без движения. Между
тем стемнело; свечи у него не было, да и
в голову не приходило ему зажигать. Он никогда не мог припомнить: думал ли он о чем-нибудь
в то время? Наконец он почувствовал давешнюю лихорадку, озноб, и с наслаждением догадался, что на диване можно и лечь… Скоро крепкий, свинцовый сон налег на него,
как будто придавил.
По убеждению его выходило, что это затмение рассудка и упадок воли охватывают человека подобно болезни, развиваются постепенно и доходят до высшего своего момента незадолго до совершения преступления; продолжаются
в том же виде
в самый момент преступления и еще несколько
времени после него, судя по индивидууму; затем проходят, так же
как проходит всякая болезнь.
Мало
того, даже,
как нарочно,
в это самое мгновение только что перед ним въехал
в ворота огромный воз сена, совершенно заслонявший его все
время,
как он проходил подворотню, и чуть только воз успел выехать из ворот во двор, он мигом проскользнул направо.
Он стоял, смотрел и не верил глазам своим: дверь, наружная дверь, из прихожей на лестницу,
та самая,
в которую он давеча звонил и вошел, стояла отпертая, даже на целую ладонь приотворенная: ни замка, ни запора, все
время, во все это
время! Старуха не заперла за ним, может быть, из осторожности. Но боже! Ведь видел же он потом Лизавету! И
как мог,
как мог он не догадаться, что ведь вошла же она откуда-нибудь! Не сквозь стену же.
Манера его была медленная,
как будто вялая и
в то же
время изученно-развязная; претензия, впрочем усиленно скрываемая, проглядывала поминутно.
В контору надо было идти все прямо и при втором повороте взять влево: она была тут
в двух шагах. Но, дойдя до первого поворота, он остановился, подумал, поворотил
в переулок и пошел обходом, через две улицы, — может быть, безо всякой цели, а может быть, чтобы хоть минуту еще протянуть и выиграть
время. Он шел и смотрел
в землю. Вдруг
как будто кто шепнул ему что-то на ухо. Он поднял голову и увидал, что стоит у тогодома, у самых ворот. С
того вечера он здесь не был и мимо не проходил.
И, схватив за руку Дунечку так, что чуть не вывернул ей руки, он пригнул ее посмотреть на
то, что «вот уж он и очнулся». И мать и сестра смотрели на Разумихина
как на провидение, с умилением и благодарностью; они уже слышали от Настасьи, чем был для их Роди, во все
время болезни, этот «расторопный молодой человек»,
как назвала его,
в тот же вечер,
в интимном разговоре с Дуней, сама Пульхерия Александровна Раскольникова.
Он слабо махнул Разумихину, чтобы прекратить целый поток его бессвязных и горячих утешений, обращенных к матери и сестре, взял их обеих за руки и минуты две молча всматривался
то в ту,
то в другую. Мать испугалась его взгляда.
В этом взгляде просвечивалось сильное до страдания чувство, но
в то же
время было что-то неподвижное, даже
как будто безумное. Пульхерия Александровна заплакала.
Теперь же состояние его походило на какой-то даже восторг, и
в то же
время как будто все выпитое вино вновь, разом и с удвоенною силой, бросилось ему
в голову.
Пульхерия Александровна, вся встревоженная мыслию о своем Роде, хоть и чувствовала, что молодой человек очень уж эксцентричен и слишком уж больно жмет ей руку, но так
как в то же
время он был для нее провидением,
то и не хотела замечать всех этих эксцентрических подробностей.
Он видел потом,
как почти каждое слово последовавшего разговора точно прикасалось к какой-нибудь ране его пациента и бередило ее; но
в то же
время он и подивился отчасти сегодняшнему умению владеть собой и скрывать свои чувства вчерашнего мономана, из-за малейшего слова впадавшего вчера чуть не
в бешенство.
— Представь себе, скоропостижно! — заторопилась Пульхерия Александровна, ободренная его любопытством, — и
как раз
в то самое
время,
как я тебе письмо тогда отправила,
в тот самый даже день! Вообрази, этот ужасный человек, кажется, и был причиной ее смерти. Говорят, он ее ужасно избил!
—
То есть не
то чтобы… видишь,
в последнее
время, вот
как ты заболел, мне часто и много приходилось об тебе поминать… Ну, он слушал… и
как узнал, что ты по юридическому и кончить курса не можешь, по обстоятельствам,
то сказал: «
Как жаль!» Я и заключил…
то есть все это вместе, не одно ведь это; вчера Заметов… Видишь, Родя, я тебе что-то вчера болтал
в пьяном виде,
как домой-то шли… так я, брат, боюсь, чтоб ты не преувеличил, видишь…
Действительно же новых они
в то же
время весьма часто не замечают и даже презирают,
как отсталых и унизительно думающих людей.
Но… так
как мы уже теперь заговорили ясно (а это отлично, что заговорили, наконец, ясно, я рад!) —
то уж я тебе прямо теперь признаюсь, что давно это
в них замечал, эту мысль, во все это
время, разумеется,
в чуть-чутошном только виде,
в ползучем, но зачем же хоть и
в ползучем!
Раскольников бросился вслед за мещанином и тотчас же увидел его идущего по другой стороне улицы, прежним ровным и неспешным шагом, уткнув глаза
в землю и
как бы что-то обдумывая. Он скоро догнал его, но некоторое
время шел сзади; наконец поравнялся с ним и заглянул ему сбоку
в лицо.
Тот тотчас же заметил его, быстро оглядел, но опять опустил глаза, и так шли они с минуту, один подле другого и не говоря ни слова.
А кстати: не припомните ли вы, Родион Романович,
как несколько лет
тому назад, еще во
времена благодетельной гласности, осрамили у нас всенародно и вселитературно одного дворянина — забыл фамилию! — вот еще немку-то отхлестал
в вагоне, помните?
Он вышел. Соня смотрела на него
как на помешанного; но она и сама была
как безумная и чувствовала это. Голова у ней кружилась. «Господи!
как он знает, кто убил Лизавету? Что значили эти слова? Страшно это!» Но
в то же
время мысль не приходила ей
в голову. Никак! Никак!.. «О, он должен быть ужасно несчастен!.. Он бросил мать и сестру. Зачем? Что было? И что у него
в намерениях? Что это он ей говорил? Он ей поцеловал ногу и говорил… говорил (да, он ясно это сказал), что без нее уже жить не может… О господи!»
— Да-да-да! Не беспокойтесь!
Время терпит,
время терпит-с, — бормотал Порфирий Петрович, похаживая взад и вперед около стола, но как-то без всякой цели,
как бы кидаясь
то к окну,
то к бюро,
то опять к столу,
то избегая подозрительного взгляда Раскольникова,
то вдруг сам останавливаясь на месте и глядя на него прямо
в упор. Чрезвычайно странною казалась при этом его маленькая, толстенькая и круглая фигурка,
как будто мячик, катавшийся
в разные стороны и тотчас отскакивавший от всех стен и углов.
Вид этого человека с первого взгляда был очень странный. Он глядел прямо перед собою, но
как бы никого не видя.
В глазах его сверкала решимость, но
в то же
время смертная бледность покрывала лицо его, точно его привели на казнь. Совсем побелевшие губы его слегка вздрагивали.
С этим господином у Петра Петровича установились какие-то странные, впрочем, отчасти и естественные отношения: Петр Петрович презирал и ненавидел его даже сверх меры, почти с
того самого дня,
как у него поселился, но
в то же
время как будто несколько опасался его.
Что же касается до Софьи Семеновны лично,
то в настоящее
время я смотрю на ее действия
как на энергический и олицетворенный протест против устройства общества и глубоко уважаю ее за это; даже радуюсь, на нее глядя!
Человек, оскорбленный и раздосадованный,
как вы, вчерашним случаем и
в то же
время способный думать о несчастии других, — такой человек-с… хотя поступками своими он делает социальную ошибку, —
тем не менее… достоин уважения!
Я до
того не ошибаюсь, мерзкий, преступный вы человек, что именно помню,
как по этому поводу мне тотчас же тогда
в голову вопрос пришел, именно
в то время,
как я вас благодарил и руку вам жал.
Раскольников до
того устал за все это
время, за весь этот месяц, что уже не мог разрешать теперь подобных вопросов иначе
как только одним решением: «Тогда я убью его», — подумал он
в холодном отчаянии.
Видите,
в каком трактиришке все
время просиживаю, и это мне всласть,
то есть не
то чтобы всласть, а так, надо же где-нибудь сесть.
Прекрасный образ Дуни, когда
та откланялась ей с таким вниманием и уважением во
время их первого свидания у Раскольникова, с
тех пор навеки остался
в душе ее
как одно из самых прекрасных и недосягаемых видений
в ее жизни.
Разумихин выбрал город на железной дороге и
в близком расстоянии от Петербурга, чтоб иметь возможность регулярно следить за всеми обстоятельствами процесса и
в то же
время как можно чаще видеться с Авдотьей Романовной.
По крайней мере, он мог бы злиться на свою глупость,
как и злился он прежде на безобразные и глупейшие действия свои, которые довели его до острога. Но теперь, уже
в остроге, на свободе, он вновь обсудил и обдумал все прежние свои поступки и совсем не нашел их так глупыми и безобразными,
как казались они ему
в то роковое
время, прежде.
Она всегда протягивала ему свою руку робко, иногда даже не подавала совсем,
как бы боялась, что он оттолкнет ее. Он всегда
как бы с отвращением брал ее руку, всегда точно с досадой встречал ее, иногда упорно молчал во все
время ее посещения. Случалось, что она трепетала его и уходила
в глубокой скорби. Но теперь их руки не разнимались; он мельком и быстро взглянул на нее, ничего не выговорил и опустил свои глаза
в землю. Они были одни, их никто не видел. Конвойный на
ту пору отворотился.
Неточные совпадения
Он так привык теряться
в этом, // Что чуть с ума не своротил // Или не сделался поэтом. // Признаться: то-то б одолжил! // А точно: силой магнетизма // Стихов российских механизма // Едва
в то время не постиг // Мой бестолковый ученик. //
Как походил он на поэта, // Когда
в углу сидел один, // И перед ним пылал камин, // И он мурлыкал: Benedetta // Иль Idol mio и ронял //
В огонь
то туфлю,
то журнал.
Условий света свергнув бремя, //
Как он, отстав от суеты, // С ним подружился я
в то время. // Мне нравились его черты, // Мечтам невольная преданность, // Неподражательная странность // И резкий, охлажденный ум. // Я был озлоблен, он угрюм; // Страстей игру мы знали оба; // Томила жизнь обоих нас; //
В обоих сердца жар угас; // Обоих ожидала злоба // Слепой Фортуны и людей // На самом утре наших дней.
Весь вечер Ленский был рассеян, //
То молчалив,
то весел вновь; // Но
тот, кто музою взлелеян, // Всегда таков: нахмуря бровь, // Садился он за клавикорды // И брал на них одни аккорды, //
То, к Ольге взоры устремив, // Шептал: не правда ль? я счастлив. // Но поздно;
время ехать. Сжалось //
В нем сердце, полное тоской; // Прощаясь с девой молодой, // Оно
как будто разрывалось. // Она глядит ему
в лицо. // «Что с вами?» — «Так». — И на крыльцо.
Он мог бы чувства обнаружить, // А не щетиниться,
как зверь; // Он должен был обезоружить // Младое сердце. «Но теперь // Уж поздно;
время улетело… // К
тому ж — он мыслит —
в это дело // Вмешался старый дуэлист; // Он зол, он сплетник, он речист… // Конечно, быть должно презренье // Ценой его забавных слов, // Но шепот, хохотня глупцов…» // И вот общественное мненье! // Пружина чести, наш кумир! // И вот на чем вертится мир!
Полицеймейстер, точно, был чудотворец:
как только услышал он,
в чем дело,
в ту ж минуту кликнул квартального, бойкого малого
в лакированных ботфортах, и, кажется, всего два слова шепнул ему на ухо да прибавил только: «Понимаешь!» — а уж там,
в другой комнате,
в продолжение
того времени,
как гости резалися
в вист, появилась на столе белуга, осетры, семга, икра паюсная, икра свежепросольная, селедки, севрюжки, сыры, копченые языки и балыки, — это все было со стороны рыбного ряда.