Неточные совпадения
Старшая девочка, лет девяти, высокенькая и тоненькая, как спичка,
в одной худенькой и разодранной всюду рубашке и
в накинутом на голые плечи ветхом драдедамовом бурнусике, сшитом ей, вероятно, два года назад, потому что он не доходил теперь и до колен, стояла
в углу подле маленького брата, обхватив его
шею своею длинною, высохшею как спичка рукой.
Она работала на сестру день и ночь, была
в доме вместо кухарки и прачки и, кроме того,
шила на продажу, даже полы мыть нанималась, и все сестре отдавала.
Вдруг он заметил на ее
шее снурок, дернул его, но снурок был крепок и не срывался; к тому же намок
в крови.
Наконец, вот и переулок; он поворотил
в него полумертвый; тут он был уже наполовину спасен и понимал это: меньше подозрений, к тому же тут сильно народ сновал, и он стирался
в нем, как песчинка. Но все эти мучения до того его обессилили, что он едва двигался. Пот шел из него каплями,
шея была вся смочена «Ишь нарезался!» — крикнул кто-то ему, когда он вышел на канаву.
Погодя немного минут, баба
в коровник пошла и видит
в щель: он рядом
в сарае к балке кушак привязал, петлю сделал; стал на обрубок и хочет себе петлю на
шею надеть; баба вскрикнула благим матом, сбежались: «Так вот ты каков!» — «А ведите меня, говорит,
в такую-то часть, во всем повинюсь».
Вымылся он
в это утро рачительно, — у Настасьи нашлось мыло, — вымыл волосы,
шею и особенно руки. Когда же дошло до вопроса: брить ли свою щетину иль нет (у Прасковьи Павловны имелись отличные бритвы, сохранившиеся еще после покойного господина Зарницына), то вопрос с ожесточением даже был решен отрицательно: «Пусть так и остается! Ну как подумают, что я выбрился для… да непременно же подумают! Да ни за что же на свете!
Одета она была
в какое-то темненькое из легкой материи платье, а на
шее был повязан белый прозрачный шарфик.
— А вот соврал! Я платье
сшил прежде. Мне по поводу нового платья и пришло
в голову вас всех поднадуть.
— Ате деньги… я, впрочем, даже и не знаю, были ли там и деньги-то, — прибавил он тихо и как бы
в раздумье, — я снял у ней тогда кошелек с
шеи, замшевый… полный, тугой такой кошелек… да я не посмотрел на него; не успел, должно быть… Ну, а вещи, какие-то все запонки да цепочки, — я все эти вещи и кошелек на чужом одном дворе, на
В — м проспекте под камень схоронил, на другое же утро… Все там и теперь лежит…
Действительно, сквозь толпу протеснялся городовой. Но
в то же время один господин
в вицмундире и
в шинели, солидный чиновник лет пятидесяти, с орденом на
шее (последнее было очень приятно Катерине Ивановне и повлияло на городового), приблизился и молча подал Катерине Ивановне трехрублевую зелененькую кредитку.
В лице его выражалось искреннее сострадание. Катерина Ивановна приняла и вежливо, даже церемонно, ему поклонилась.
Ушли все на минуту, мы с нею как есть одни остались, вдруг бросается мне на
шею (сама
в первый раз), обнимает меня обеими ручонками, целует и клянется, что она будет мне послушною, верною и доброю женой, что она сделает меня счастливым, что она употребит всю жизнь, всякую минуту своей жизни, всем, всем пожертвует, а за все это желает иметь от меня только одно мое уважение и более мне, говорит, «ничего, ничего не надо, никаких подарков!» Согласитесь сами, что выслушать подобное признание наедине от такого шестнадцатилетнего ангельчика с краскою девичьего стыда и со слезинками энтузиазма
в глазах, — согласитесь сами, оно довольно заманчиво.
Неточные совпадения
Татьяна
в лес; медведь за нею; // Снег рыхлый по колено ей; // То длинный сук ее за
шею // Зацепит вдруг, то из ушей // Златые серьги вырвет силой; // То
в хрупком снеге с ножки милой // Увязнет мокрый башмачок; // То выронит она платок; // Поднять ей некогда; боится, // Медведя слышит за собой, // И даже трепетной рукой // Одежды край поднять стыдится; // Она бежит, он всё вослед, // И сил уже бежать ей нет.
Еще страшней, еще чуднее: // Вот рак верхом на пауке, // Вот череп на гусиной
шее // Вертится
в красном колпаке, // Вот мельница вприсядку пляшет // И крыльями трещит и машет; // Лай, хохот, пенье, свист и хлоп, // Людская молвь и конский топ! // Но что подумала Татьяна, // Когда узнала меж гостей // Того, кто мил и страшен ей, // Героя нашего романа! // Онегин за столом сидит // И
в дверь украдкою глядит.
Открытый взгляд, лицо мужественное, бакенбарды и большие усы с проседью, стрижка низкая, а на затылке даже под гребенку,
шея толстая, широкая, так называемая
в три этажа или
в три складки с трещиной поперек, голос — бас с некоторою охрипью, движения генеральские.
Известно, что есть много на свете таких лиц, над отделкою которых натура недолго мудрила, не употребляла никаких мелких инструментов, как-то: напильников, буравчиков и прочего, но просто рубила со своего плеча: хватила топором раз — вышел нос, хватила
в другой — вышли губы, большим сверлом ковырнула глаза и, не обскобливши, пустила на свет, сказавши: «Живет!» Такой же самый крепкий и на диво стаченный образ был у Собакевича: держал он его более вниз, чем вверх,
шеей не ворочал вовсе и
в силу такого неповорота редко глядел на того, с которым говорил, но всегда или на угол печки, или на дверь.
Тот и другая с лаем понесли кольцами хвосты свои
в переднюю, где гостья освобождалась от своего клока и очутилась
в платье модного узора и цвета и
в длинных хвостах на
шее: жасмины понеслись по всей комнате.