Неточные совпадения
А между тем, когда один пьяный, которого неизвестно почему и куда провозили в это время по улице в огромной телеге, запряженной огромною ломовою лошадью, крикнул ему
вдруг, проезжая: «Эй ты, немецкий шляпник!» — и заорал во
все горло, указывая на него рукой, — молодой человек
вдруг остановился и судорожно схватился за свою шляпу.
Раскольников не привык к толпе и, как уже сказано, бежал всякого общества, особенно в последнее время. Но теперь его
вдруг что-то потянуло к людям. Что-то совершалось в нем как бы новое, и вместе с тем ощутилась какая-то жажда людей. Он так устал от целого месяца этой сосредоточенной тоски своей и мрачного возбуждения, что хотя одну минуту хотелось ему вздохнуть в другом мире, хотя бы в каком бы то ни было, и, несмотря на
всю грязь обстановки, он с удовольствием оставался теперь в распивочной.
Ну-с, государь ты мой (Мармеладов
вдруг как будто вздрогнул, поднял голову и в упор посмотрел на своего слушателя), ну-с, а на другой же день, после
всех сих мечтаний (то есть это будет ровно пять суток назад тому) к вечеру, я хитрым обманом, как тать в нощи, похитил у Катерины Ивановны от сундука ее ключ, вынул, что осталось из принесенного жалованья, сколько
всего уж не помню, и вот-с, глядите на меня,
все!
— Где же деньги? — кричала она. — О господи, неужели же он
все пропил! Ведь двенадцать целковых в сундуке оставалось!.. — и
вдруг, в бешенстве, она схватила его за волосы и потащила в комнату. Мармеладов сам облегчал ее усилия, смиренно ползя за нею на коленках.
— Пропил!
всё,
всё пропил! — кричала в отчаянии бедная женщина, — и платье не то! Голодные, голодные! (и, ломая руки, она указывала на детей). О, треклятая жизнь! А вам, вам не стыдно, —
вдруг набросилась она на Раскольникова, — из кабака! Ты с ним пил? Ты тоже с ним пил! Вон!
— Ну, а коли я соврал, — воскликнул он
вдруг невольно, — коли действительно не подлец человек,
весь вообще,
весь род, то есть человеческий, то значит, что остальное
все — предрассудки, одни только страхи напущенные, и нет никаких преград, и так тому и следует быть!..
«Или отказаться от жизни совсем! — вскричал он
вдруг в исступлении, — послушно принять судьбу, как она есть, раз навсегда, и задушить в себе
все, отказавшись от всякого права действовать, жить и любить!»
«Гм… к Разумихину, — проговорил он
вдруг совершенно спокойно, как бы в смысле окончательного решения, — к Разумихину я пойду, это конечно… но — не теперь… Я к нему… на другой день после того пойду, когда уже то будет кончено и когда
все по-новому пойдет…»
Он бросил скамейку и пошел, почти побежал; он хотел было поворотить назад, к дому, но домой идти ему стало
вдруг ужасно противно: там-то, в углу, в этом-то ужасном шкафу и созревало
все это вот уже более месяца, и он пошел куда глаза глядят.
Вдруг хохот раздается залпом и покрывает
все: кобыленка не вынесла учащенных ударов и в бессилии начала лягаться. Даже старик не выдержал и усмехнулся. И впрямь: этака лядащая кобыленка, а еще лягается!
Он встал на ноги, в удивлении осмотрелся кругом, как бы дивясь и тому, что зашел сюда, и пошел на Т—в мост. Он был бледен, глаза его горели, изнеможение было во
всех его членах, но ему
вдруг стало дышать как бы легче. Он почувствовал, что уже сбросил с себя это страшное бремя, давившее его так долго, и на душе его стало
вдруг легко и мирно. «Господи! — молил он, — покажи мне путь мой, а я отрекаюсь от этой проклятой… мечты моей!»
Проходя чрез мост, он тихо и спокойно смотрел на Неву, на яркий закат яркого, красного солнца. Несмотря на слабость свою, он даже не ощущал в себе усталости. Точно нарыв на сердце его, нарывавший
весь месяц,
вдруг прорвался. Свобода, свобода! Он свободен теперь от этих чар, от колдовства, обаяния, от наваждения!
Тут заинтересовало его
вдруг: почему именно во
всех больших городах человек не то что по одной необходимости, но как-то особенно наклонен жить и селиться именно в таких частях города, где нет ни садов, ни фонтанов, где грязь и вонь и всякая гадость.
«Так, верно, те, которых ведут на казнь, прилепливаются мыслями ко
всем предметам, которые им встречаются на дороге», — мелькнуло у него в голове, но только мелькнуло, как молния; он сам поскорей погасил эту мысль… Но вот уже и близко, вот и дом, вот и ворота. Где-то
вдруг часы пробили один удар. «Что это, неужели половина восьмого? Быть не может, верно, бегут!»
Стараясь развязать снурок и оборотясь к окну, к свету (
все окна у ней были заперты, несмотря на духоту), она на несколько секунд совсем его оставила и стала к нему задом. Он расстегнул пальто и высвободил топор из петли, но еще не вынул совсем, а только придерживал правою рукой под одеждой. Руки его были ужасно слабы; самому ему слышалось, как они, с каждым мгновением,
все более немели и деревенели. Он боялся, что выпустит и уронит топор…
вдруг голова его как бы закружилась.
Она вскрикнула, но очень слабо, и
вдруг вся осела к полу, хотя и успела еще поднять обе руки к голове.
Ему
вдруг опять захотелось бросить
все и уйти.
Вдруг он припомнил и сообразил, что этот большой ключ, с зубчатою бородкой, который тут же болтается с другими маленькими, непременно должен быть вовсе не от комода (как и в прошлый раз ему на ум пришло), а от какой-нибудь укладки, и что в этой-то укладке, может быть,
все и припрятано.
Вдруг послышалось, что в комнате, где была старуха, ходят. Он остановился и притих, как мертвый. Но
все было тихо, стало быть померещилось.
Вдруг явственно послышался легкий крик или как будто кто-то тихо и отрывисто простонал и замолчал. Затем опять мертвая тишина, с минуту или с две. Он сидел на корточках у сундука и ждал, едва переводя дух, но
вдруг вскочил, схватил топор и выбежал из спальни.
Незнакомец звякнул еще раз, еще подождал и
вдруг, в нетерпении, изо
всей силы стал дергать ручку у дверей.
Раскольников стоял и сжимал топор. Он был точно в бреду. Он готовился даже драться с ними, когда они войдут. Когда они стучались и сговаривались, ему несколько раз
вдруг приходила мысль кончить
все разом и крикнуть им из-за дверей. Порой хотелось ему начать ругаться с ними, дразнить их, покамест не отперли. «Поскорей бы уж!» — мелькнуло в его голове.
Они уже сходились; между ними оставалась
всего одна только лестница, — и
вдруг спасение!
Вдруг в один миг
все припомнил!
Теперь же
вдруг ударил такой озноб, что чуть зубы не выпрыгнули, и
все в нем так и заходило.
Вдруг он вспомнил, что кошелек и вещи, которые он вытащил у старухи из сундука,
все до сих пор у него по карманам лежат!
Вдруг он
весь вздрогнул от ужаса: «Боже мой, — шептал он в отчаянии, — что со мною?
Это они хотят заманить меня хитростью и
вдруг сбить на
всем», — продолжал он про себя, выходя на лестницу.
На лестнице он вспомнил, что оставляет
все вещи так, в обойной дыре, — «а тут, пожалуй, нарочно без него обыск», — вспомнил и остановился. Но такое отчаяние и такой, если можно сказать, цинизм гибели
вдруг овладели им, что он махнул рукой и пошел дальше.
На улице опять жара стояла невыносимая; хоть бы капля дождя во
все эти дни. Опять пыль, кирпич и известка, опять вонь из лавочек и распивочных, опять поминутно пьяные, чухонцы-разносчики и полуразвалившиеся извозчики. Солнце ярко блеснуло ему в глаза, так что больно стало глядеть, и голова его совсем закружилась, — обыкновенное ощущение лихорадочного, выходящего
вдруг на улицу в яркий солнечный день.
«Денег? Каких денег? — думал Раскольников, — но… стало быть, уж наверно не то!» И он вздрогнул от радости. Ему стало
вдруг ужасно, невыразимо легко.
Все с плеч слетело.
— А ты, такая-сякая и этакая, — крикнул он
вдруг во
все горло (траурная дама уже вышла), — у тебя там что прошедшую ночь произошло? а? Опять позор, дебош на
всю улицу производишь. Опять драка и пьянство. В смирительный [Смирительный — т. е. смирительный дом — место, куда заключали на определенный срок за незначительные проступки.] мечтаешь! Ведь я уж тебе говорил, ведь я уж предупреждал тебя десять раз, что в одиннадцатый не спущу! А ты опять, опять, такая-сякая ты этакая!
— Никакой шум и драки у меня не буль, господин капитэн, — затараторила она
вдруг, точно горох просыпали, с крепким немецким акцентом, хотя и бойко по-русски, — и никакой, никакой шкандаль, а они пришоль пьян, и это я
все расскажит, господин капитэн, а я не виноват… у меня благородный дом, господин капитэн, и благородное обращение, господин капитэн, и я всегда, всегда сама не хотель никакой шкандаль.
Раскольникову
вдруг захотелось сказать им
всем что-нибудь необыкновенно приятное.
Раскольникову показалось, что письмоводитель стал с ним небрежнее и презрительнее после его исповеди, — но странное дело, — ему
вдруг стало самому решительно
все равно до чьего бы то ни было мнения, и перемена эта произошла как-то в один миг, в одну минуту.
Странная мысль пришла ему
вдруг: встать сейчас, подойти к Никодиму Фомичу и рассказать ему
все вчерашнее,
все до последней подробности, затем пойти вместе с ним на квартиру и указать им вещи, в углу, в дыре.
Раскольников вышел. Он еще мог расслышать, как по выходе его начался
вдруг оживленный разговор, в котором слышнее
всех отдавался вопросительный голос Никодима Фомича… На улице он совсем очнулся.
Он пошел к Неве по В—му проспекту; но дорогою ему пришла
вдруг еще мысль: «Зачем на Неву? Зачем в воду? Не лучше ли уйти куда-нибудь очень далеко, опять хоть на острова, и там где-нибудь, в одиноком месте, в лесу, под кустом, — зарыть
все это и дерево, пожалуй, заметить?» И хотя он чувствовал, что не в состоянии
всего ясно и здраво обсудить в эту минуту, но мысль ему показалась безошибочною.
Оглядевшись еще раз, он уже засунул и руку в карман, как
вдруг у самой наружной стены, между воротами и желобом, где
все расстояние было шириною в аршин, заметил он большой неотесанный камень, примерно, может быть, пуда в полтора весу, прилегавший прямо к каменной уличной стене.
«А черт возьми это
все! — подумал он
вдруг в припадке неистощимой злобы. — Ну началось, так и началось, черт с ней и с новою жизнию! Как это, господи, глупо!.. А сколько я налгал и наподличал сегодня! Как мерзко лебезил и заигрывал давеча с сквернейшим Ильей Петровичем! А впрочем, вздор и это! Наплевать мне на них на
всех, да и на то, что я лебезил и заигрывал! Совсем не то! Совсем не то!..»
Он остановился
вдруг, когда вышел на набережную Малой Невы, на Васильевском острове, подле моста. «Вот тут он живет, в этом доме, — подумал он. — Что это, да никак я к Разумихину сам пришел! Опять та же история, как тогда… А очень, однако же, любопытно: сам я пришел или просто шел, да сюда зашел?
Все равно; сказал я… третьего дня… что к нему после того на другой день пойду, ну что ж, и пойду! Будто уж я и не могу теперь зайти…»
Но в ту минуту, как он стоял у перил и
все еще бессмысленно и злобно смотрел вслед удалявшейся коляске, потирая спину,
вдруг он почувствовал, что кто-то сует ему в руки деньги.
То
вдруг он один в комнате,
все ушли и боятся его, и только изредка чуть-чуть отворяют дверь посмотреть на него, грозят ему, сговариваются об чем-то промеж себя, смеются и дразнят его.
— А вы кто сами-то изволите быть-с? — спросил,
вдруг обращаясь к нему, Разумихин. — Я вот, изволите видеть, Вразумихин; не Разумихин, как меня
всё величают, а Вразумихин, студент, дворянский сын, а он мой приятель. Ну-с, а вы кто таковы?
Ну, да
все это вздор, а только она, видя, что ты уже не студент, уроков и костюма лишился и что по смерти барышни ей нечего уже тебя на родственной ноге держать,
вдруг испугалась; а так как ты, с своей стороны, забился в угол и ничего прежнего не поддерживал, она и вздумала тебя с квартиры согнать.
А ну как уж знают и только прикидываются, дразнят, покуда лежу, а там
вдруг войдут и скажут, что
все давно уж известно и что они только так…
Вдруг, как бы вспомнив, бросился он к углу, где в обоях была дыра, начал
все осматривать, запустил в дыру руку, пошарил, но и это не то.
— Лизавету-то тоже убили! — брякнула
вдруг Настасья, обращаясь к Раскольникову. Она
все время оставалась в комнате, прижавшись подле двери, и слушала.
Тотчас же убили,
всего каких-нибудь пять или десять минут назад, — потому так выходит, тела еще теплые, — и
вдруг, бросив и тела и квартиру отпертую и зная, что сейчас туда люди прошли, и добычу бросив, они, как малые ребята, валяются на дороге, хохочут, всеобщее внимание на себя привлекают, и этому десять единогласных свидетелей есть!
— Послушайте, что ж вам
все стоять у дверей-то? — перебил
вдруг Разумихин, — коли имеете что объяснить, так садитесь, а обоим вам, с Настасьей, там тесно. Настасьюшка, посторонись, дай пройти! Проходите, вот вам стул, сюда! Пролезайте же!
Между тем Раскольников, слегка было оборотившийся к нему при ответе, принялся
вдруг его снова рассматривать пристально и с каким-то особенным любопытством, как будто давеча еще не успел его рассмотреть
всего или как будто что-то новое в нем его поразило: даже приподнялся для этого нарочно с подушки.