Неточные совпадения
Я вполне готов верить, как уверял он меня прошлого года сам, с краской в лице, несмотря на то, что рассказывал про все это с самым непринужденным и «остроумным» видом, что романа никакого не было вовсе и что все
вышло так.
Но хоть и по-помещичьи началось, а
вышло так, да не
так, и, в сущности, все-таки ничего объяснить нельзя.
В господском быту к
таким отношениям непременно примешалось бы нечто комическое, я это знаю; но тут этого не
вышло.
Но тут не было никакого особенного намерения, а просто как-то
так почему-то
вышло.
Наконец из калитки
вышел какой-то чиновник, пожилой; судя по виду, спал, и его нарочно разбудили; не то что в халате, а
так, в чем-то очень домашнем; стал у калитки, заложил руки назад и начал смотреть на меня, я — на него.
И я повернулся и
вышел. Мне никто не сказал ни слова, даже князь; все только глядели. Князь мне передал потом, что я
так побледнел, что он «просто струсил».
Громкий и самый бесцеремонный залп хохота раздался разом,
так что заснувший за дверью ребенок проснулся и запищал. Я трепетал от ярости. Все они жали руку Дергачеву и
выходили, не обращая на меня никакого внимания.
— Тут причина ясная: они выбирают Бога, чтоб не преклоняться перед людьми, — разумеется, сами не ведая, как это в них делается: преклониться пред Богом не
так обидно. Из них
выходят чрезвычайно горячо верующие — вернее сказать, горячо желающие верить; но желания они принимают за самую веру. Из этаких особенно часто бывают под конец разочаровывающиеся. Про господина Версилова я думаю, что в нем есть и чрезвычайно искренние черты характера. И вообще он меня заинтересовал.
— Но передать князю Сокольскому я тоже не могу: я убью все надежды Версилова и, кроме того,
выйду перед ним изменником… С другой стороны, передав Версилову, я ввергну невинных в нищету, а Версилова все-таки ставлю в безвыходное положение: или отказаться от наследства, или стать вором.
У меня накипело. Я знал, что более мы уж никогда не будем сидеть, как теперь, вместе и что,
выйдя из этого дома, я уж не войду в него никогда, — а потому, накануне всего этого, и не мог утерпеть. Он сам вызвал меня на
такой финал.
— Друг мой, я готов за это тысячу раз просить у тебя прощения, ну и там за все, что ты на мне насчитываешь, за все эти годы твоего детства и
так далее, но, cher enfant, что же из этого
выйдет? Ты
так умен, что не захочешь сам очутиться в
таком глупом положении. Я уже и не говорю о том, что даже до сей поры не совсем понимаю характер твоих упреков: в самом деле, в чем ты, собственно, меня обвиняешь? В том, что родился не Версиловым? Или нет? Ба! ты смеешься презрительно и махаешь руками, стало быть, нет?
Этот Макар отлично хорошо понимал, что я
так и сделаю, как говорю; но он продолжал молчать, и только когда я хотел было уже в третий раз припасть, отстранился, махнул рукой и
вышел, даже с некоторою бесцеремонностью, уверяю тебя, которая даже меня тогда удивила.
Я опять направлялся на Петербургскую.
Так как мне в двенадцатом часу непременно надо было быть обратно на Фонтанке у Васина (которого чаще всего можно было застать дома в двенадцать часов), то и спешил я не останавливаясь, несмотря на чрезвычайный позыв выпить где-нибудь кофею. К тому же и Ефима Зверева надо было захватить дома непременно; я шел опять к нему и впрямь чуть-чуть было не опоздал; он допивал свой кофей и готовился
выходить.
Мне вдруг подумалось, что Васин уже знает о Крафте и, может быть, во сто раз больше меня; точно
так и
вышло.
— Нет, я не про то, чтоб выгнать, а чтобы не
вышло какой истории… Впрочем, все этакие истории,
так или этак, но кончаются… Оставим это.
Я, и
выйдя, оставил ее в этом удивлении, припомнил я; «глаза ее, однако, не совсем черные… ресницы лишь очень черны, оттого и глаза кажутся
так темны…»
— Тут
вышло недоразумение, и недоразумение слишком ясное, — благоразумно заметил Васин. — Мать ее говорит, что после жестокого оскорбления в публичном доме она как бы потеряла рассудок. Прибавьте обстановку, первоначальное оскорбление от купца… все это могло случиться точно
так же и в прежнее время, и нисколько, по-моему, не характеризует особенно собственно теперешнюю молодежь.
— Да?
Так я и подумал. Вообразите же, то дело, про которое давеча здесь говорил Версилов, — что помешало ему вчера вечером прийти сюда убедить эту девушку, — это дело
вышло именно через это письмо. Версилов прямо, вчера же вечером, отправился к адвокату князя Сокольского, передал ему это письмо и отказался от всего выигранного им наследства. В настоящую минуту этот отказ уже облечен в законную форму. Версилов не дарит, но признает в этом акте полное право князей.
Но я был
так смущен и поражен, что ничего почти не разобрал, а пролепетал только, что мне необходимо домой, затем настойчиво и быстро
вышел.
— То есть это при покойном государе еще вышло-с, — обратился ко мне Петр Ипполитович, нервно и с некоторым мучением, как бы страдая вперед за успех эффекта, — ведь вы знаете этот камень — глупый камень на улице, к чему, зачем, только лишь мешает,
так ли-с?
Конечно, я люблю жить, и это прямо
выходит из дела; но любить жизнь
такому, как я, — подло.
Потому это было гадко и глупо, что я часто лез утешать его, давать советы и даже свысока усмехался над слабостью его
выходить из себя «из-за
таких пустяков».
— Нет-с, позвольте. На свете везде второй человек. Я — второй человек. Есть первый человек, и есть второй человек. Первый человек сделает, а второй человек возьмет. Значит, второй человек
выходит первый человек, а первый человек — второй человек.
Так или не
так?
— Позвольте. Была во Франции революция, и всех казнили. Пришел Наполеон и все взял. Революция — это первый человек, а Наполеон — второй человек. А
вышло, что Наполеон стал первый человек, а революция стала второй человек.
Так или не
так?
Они оставались там минут десять совсем не слышно и вдруг громко заговорили. Заговорили оба, но князь вдруг закричал, как бы в сильном раздражении, доходившем до бешенства. Он иногда бывал очень вспыльчив,
так что даже я спускал ему. Но в эту самую минуту вошел лакей с докладом; я указал ему на их комнату, и там мигом все затихло. Князь быстро
вышел с озабоченным лицом, но с улыбкой; лакей побежал, и через полминуты вошел к князю гость.
Но все-таки мне было очень тяжело
выходя от него: я видел необычайную перемену ко мне в это утро;
такого тона никогда еще не было; а против Версилова это был уж решительный бунт.
Могло повлиять и глупое известие об этом флигель-адъютанте бароне Бьоринге… Я тоже
вышел в волнении, но… То-то и есть, что тогда сияло совсем другое, и я
так много пропускал мимо глаз легкомысленно: спешил пропускать, гнал все мрачное и обращался к сияющему…
Я, конечно, обращался к нему раз, недели две тому, за деньгами, и он давал, но почему-то мы тогда разошлись, и я сам не взял: он что-то тогда забормотал неясно, по своему обыкновению, и мне показалось, что он хотел что-то предложить, какие-то особые условия; а
так как я третировал его решительно свысока во все разы, как встречал у князя, то гордо прервал всякую мысль об особенных условиях и
вышел, несмотря на то что он гнался за мной до дверей; я тогда взял у князя.
— А зачем же вы ко мне прибыли, коли
так? — чуть не подскочил он на месте от удовольствия. Я мигом повернулся и хотел было
выйти, но он ухватил меня за плечо.
— Он мне сказал; не беспокойтесь,
так, мимо речи, к слову
вышло, к одному только слову, не нарочно. Он мне сказал. А можно было у него не брать.
Так или не
так?
Он произвел на меня
такое грязное и смутное впечатление, что,
выйдя, я даже старался не думать и только отплевался. Идея о том, что князь мог говорить с ним обо мне и об этих деньгах, уколола меня как булавкой. «Выиграю и отдам сегодня же», — подумал я решительно.
Она жила в этом доме совершенно отдельно, то есть хоть и в одном этаже и в одной квартире с Фанариотовыми, но в отдельных двух комнатах,
так что, входя и
выходя, я, например, ни разу не встретил никого из Фанариотовых.
Эта идея
так же чудовищна, как и другая клевета на нее же, что она, будто бы еще при жизни мужа, обещала князю Сергею Петровичу
выйти за него, когда овдовеет, а потом не сдержала слова.
Да и сказано было
так мельком, небрежно, спокойно и после весьма скучного сеанса, потому что во все время, как я у ней был вчера, я почему-то был как сбитый с толку: сидел, мямлил и не знал, что сказать, злился и робел ужасно, а она куда-то собиралась, как
вышло после, и видимо была рада, когда я стал уходить.
— Ваши бывшие интриги и ваши сношения — уж конечно, эта тема между нами неприлична, и даже было бы глупо с моей стороны; но я, именно за последнее время, за последние дни, несколько раз восклицал про себя: что, если б вы любили хоть когда-нибудь эту женщину, хоть минутку? — о, никогда бы вы не сделали
такой страшной ошибки на ее счет в вашем мнении о ней, как та, которая потом
вышла!
О том, что
вышло, — про то я знаю: о вашей обоюдной вражде и о вашем отвращении,
так сказать, обоюдном друг от друга я знаю, слышал, слишком слышал, еще в Москве слышал; но ведь именно тут прежде всего выпрыгивает наружу факт ожесточенного отвращения, ожесточенность неприязни, именно нелюбви, а Анна Андреевна вдруг задает вам: «Любите ли?» Неужели она
так плохо рансеньирована?
— Непременно, мой милый. Эта бесшабашность на наших улицах начинает надоедать до безобразия, и если б каждый исполнял свой долг, то
вышло бы всем полезнее. C'est comique, mais c'est ce que nous ferons. [Это смешно, но
так мы и сделаем (франц.).]
Шагов сотню поручик очень горячился, бодрился и храбрился; он уверял, что «
так нельзя», что тут «из пятелтышки», и проч., и проч. Но наконец начал что-то шептать городовому. Городовой, человек рассудительный и видимо враг уличных нервностей, кажется, был на его стороне, но лишь в известном смысле. Он бормотал ему вполголоса на его вопросы, что «теперь уж нельзя», что «дело
вышло» и что «если б, например, вы извинились, а господин согласился принять извинение, то тогда разве…»
Мечта
такая зародилась в уме, что — вот-вот я как
выйду,
так вдруг и встречу ее на улице.
Замечу, что во все эти два часа zero ни разу не
выходило,
так что под конец никто уже на zero и не ставил.
— Ну, довольно же, довольно! — восклицал я, — я не протестую, берите! Князь… где же князь и Дарзан? Ушли? Господа, вы не видали, куда ушли князь и Дарзан? — и, подхватив наконец все мои деньги, а несколько полуимпериалов
так и не успев засунуть в карман и держа в горсти, я пустился догонять князя и Дарзана. Читатель, кажется, видит, что я не щажу себя и припоминаю в эту минуту всего себя тогдашнего, до последней гадости, чтоб было понятно, что потом могло
выйти.
— Только все-таки «за что ты его полюбила — вот вопрос!» — подхватила, вдруг усмехнувшись шаловливо, как прежде, Лиза и ужасно похоже на меня произнесла «вот вопрос!». И при этом, совершенно как я делаю при этой фразе, подняла указательный палец перед глазами. Мы расцеловались, но, когда она
вышла, у меня опять защемило сердце.
Как могло случиться, что в
такое короткое время
вышло такое ужасное расстояние!
Одни
так и смотреть-то не умеют, щурят глаз, а ничего не видят; другие страшатся и кричат, а староста Савин Макаров глаза обеими руками закрыл да и кричит: «Что хошь со мной делайте — нейду!» Пустого смеху тут много
вышло.
— Анна Андреевна особенно приказали узнать про ваше здоровье, — проговорила она совсем шепотом, — и очень приказали просить побывать к ней, только что вы
выходить начнете. Прощайте-с. Выздоравливайте-с, а я
так и скажу…
Кончилась обедня,
вышел Максим Иванович, и все деточки, все-то рядком стали перед ним на коленки — научила она их перед тем, и ручки перед собой ладошками как один сложили, а сама за ними, с пятым ребенком на руках, земно при всех людях ему поклонилась: «Батюшка, Максим Иванович, помилуй сирот, не отымай последнего куска, не выгоняй из родного гнезда!» И все, кто тут ни был, все прослезились —
так уж хорошо она их научила.
Думала: «При людях-то возгордится и простит, отдаст дом сиротам», только не
так оно
вышло.
Только он раз
вышел, а мальчик вскочил из-за книги да на стул: пред тем на шифонерку мяч забросил,
так чтоб мячик ему достать, да об фарфоровую лампу на шифонерке рукавом и зацепил; лампа-то грохнулась, да на пол, да вдребезги, ажно по всему дому зазвенело, а вещь дорогая — фарфор саксонский.
— Я не то чтоб
такого Трифона, как ты, я и первейшего живописца из Москвы могу выписать, али хоша бы из самого Лондона, да ты его лик помнишь. Если
выйдет не схож али мало схож, то дам тебе всего пятьдесят рублей, а если
выйдет совсем похож, то дам двести рублей. Помни, глазки голубенькие… Да чтобы самая-самая большая картина
вышла.
— А я, — говорит Петр Степанович, — вот как придумал: небо открывать не станем и ангелов писать нечего; а спущу я с неба, как бы в встречу ему, луч;
такой один светлый луч: все равно как бы нечто и
выйдет.