Неточные совпадения
Дорогой он мне сообщил, что его мать в сношениях с аббатом Риго, и что он это заметил, и что он на
все плюет, и что
все, что они говорят
про причастие, — вздор.
Тут я
все это и увидел…
про что вам говорил…
Он как-то вдруг оборвал, раскис и задумался. После потрясений (а потрясения с ним могли случаться поминутно, Бог знает с чего) он обыкновенно на некоторое время как бы терял здравость рассудка и переставал управлять собой; впрочем, скоро и поправлялся, так что
все это было не вредно. Мы просидели с минуту. Нижняя губа его, очень полная, совсем отвисла…
Всего более удивило меня, что он вдруг упомянул
про свою дочь, да еще с такою откровенностью. Конечно, я приписал расстройству.
— Нет, это не так надо ставить, — начал, очевидно возобновляя давешний спор, учитель с черными бакенами, горячившийся больше
всех, —
про математические доказательства я ничего не говорю, но это идея, которой я готов верить и без математических доказательств…
Про Россию я Крафту поверю и даже скажу, что, пожалуй, и рад; если б эта идея была
всеми усвоена, то развязала бы руки и освободила многих от патриотического предрассудка…
— Есть. До свиданья, Крафт; благодарю вас и жалею, что вас утрудил! Я бы, на вашем месте, когда у самого такая Россия в голове,
всех бы к черту отправлял: убирайтесь, интригуйте, грызитесь
про себя — мне какое дело!
Даже
про Крафта вспоминал с горьким и кислым чувством за то, что тот меня вывел сам в переднюю, и так было вплоть до другого дня, когда уже
все совершенно
про Крафта разъяснилось и сердиться нельзя было.
— Ах, нет, что сегодня,
про то не сказал. Да я
всю неделю так боюсь. Хоть бы проиграть, я бы помолилась, только бы с плеч долой, да опять по-прежнему.
— Знаю, знаю,
все это прекрасно и верно, и я заранее согласен; но — я, главное,
про рукоделья.
«Тут эмская пощечина!» — подумал я
про себя. Документ, доставленный Крафтом и бывший у меня в кармане, имел бы печальную участь, если бы попался к нему в руки. Я вдруг почувствовал, что
все это сидит еще у меня на шее; эта мысль, в связи со
всем прочим, конечно, подействовала на меня раздражительно.
Но я еще внизу положил, во время
всех этих дебатов, подвергнуть дело о письме
про наследство решению третейскому и обратиться, как к судье, к Васину, а если не удастся к Васину, то еще к одному лицу, я уже знал к какому.
Однажды, для этого только раза, схожу к Васину, думал я
про себя, а там — там исчезну для
всех надолго, на несколько месяцев, а для Васина даже особенно исчезну; только с матерью и с сестрой, может, буду видеться изредка.
Лучше вот что: если вы решились ко мне зайти и у меня просидеть четверть часа или полчаса (я
все еще не знаю для чего, ну, положим, для спокойствия матери) — и, сверх того, с такой охотой со мной говорите, несмотря на то что произошло внизу, то расскажите уж мне лучше
про моего отца — вот
про этого Макара Иванова, странника.
Но, чтобы обратиться к нашему, то замечу
про мать твою, что она ведь не
все молчит; твоя мать иногда и скажет, но скажет так, что ты прямо увидишь, что только время потерял говоривши, хотя бы даже пять лет перед тем постепенно ее приготовлял.
— Это ты
про Эмс. Слушай, Аркадий, ты внизу позволил себе эту же выходку, указывая на меня пальцем, при матери. Знай же, что именно тут ты наиболее промахнулся. Из истории с покойной Лидией Ахмаковой ты не знаешь ровно ничего. Не знаешь и того, насколько в этой истории сама твоя мать участвовала, да, несмотря на то что ее там со мною не было; и если я когда видел добрую женщину, то тогда, смотря на мать твою. Но довольно; это
все пока еще тайна, а ты — ты говоришь неизвестно что и с чужого голоса.
Начался разговор, Стебельков заговорил громко,
все порываясь в комнату; я не помню слов, но он говорил
про Версилова, что может сообщить,
все разъяснить — «нет-с, вы меня спросите», «нет-с, вы ко мне приходите» — в этом роде.
Я воротился к дивану и стал было подслушивать, но
всего не мог разобрать, слышал только, что часто упоминали
про Версилова.
— Обольщала, Татьяна Павловна, пробовала, в восторг даже ее привела, да хитра уж и она очень… Нет, тут целый характер, и особый, московский… И представьте, посоветовала мне обратиться к одному здешнему, Крафту, бывшему помощнику у Андроникова, авось, дескать, он что знает. О Крафте этом я уже имею понятие и даже мельком помню его; но как сказала она мне
про этого Крафта, тут только я и уверилась, что ей не просто неизвестно, а что она лжет и
все знает.
— Да, да, — перебил я, — но утешительно по крайней мере то, что всегда, в таких случаях, оставшиеся в живых, судьи покойного, могут сказать
про себя: «хоть и застрелился человек, достойный всякого сожаления и снисхождения, но
все же остались мы, а стало быть, тужить много нечего».
— Нет, я не
про то, чтоб выгнать, а чтобы не вышло какой истории… Впрочем,
все этакие истории, так или этак, но кончаются… Оставим это.
—
Про это я ничего не знаю, — заключил Васин. — Лидия Ахмакова умерла недели две спустя после своего разрешения; что тут случилось — не знаю. Князь, только лишь возвратясь из Парижа, узнал, что был ребенок, и, кажется, сначала не поверил, что от него… Вообще, эту историю со
всех сторон держат в секрете даже до сих пор.
И стал он объяснять, признаться, не поняла я,
про арифметику тут что-то, только Оля, смотрю, покраснела и
вся словно оживилась, слушает, в разговор вступила так охотно (да и умный же человек, должно быть!), слышу, даже благодарит его.
Как услыхала она
про Версилова, так на него и накинулась, в исступлении
вся, говорит-говорит, смотрю я на нее и дивлюсь: ни с кем она, молчаливая такая, так не говорит, а тут еще с незнакомым совсем человеком?
К тому же как нарочно и
все способствовало: я необыкновенно скоро напал на случай и нашел квартиру совсем подходящую;
про квартиру эту потом, а теперь окончу о главном.
— Да? Так я и подумал. Вообразите же, то дело,
про которое давеча здесь говорил Версилов, — что помешало ему вчера вечером прийти сюда убедить эту девушку, — это дело вышло именно через это письмо. Версилов прямо, вчера же вечером, отправился к адвокату князя Сокольского, передал ему это письмо и отказался от
всего выигранного им наследства. В настоящую минуту этот отказ уже облечен в законную форму. Версилов не дарит, но признает в этом акте полное право князей.
То есть я говорю красивый, как и
все про него точно так же говорили, но что-то было в этом молодом и красивом лице не совсем привлекательное.
Между тем
про них
все говорили, что они нищие, что у них ровно ничего.
Хоть он и действительно прописал в ней
про свое «малодушие» и
про свой «эгоизм», но
вся, в целом, записка эта как бы отличалась каким-то высокомерием… или, лучше, во
всем поступке этом выяснялось какое-то пренебрежение.
Такие слова,
про отца от сына, уж конечно, утвердили в ней
все ее подозрения на Версилова и на то, что он ее оскорбил.
— Слушайте, — прервал я его однажды, — я всегда подозревал, что вы говорите
все это только так, со злобы и от страдания, но втайне,
про себя, вы-то и есть фанатик какой-нибудь высшей идеи и только скрываете или стыдитесь признаться.
Это, конечно, было что-нибудь, но я хотел не того; однажды только он высказался, но только так странно, что удивил меня больше
всего, особенно ввиду
всех этих католичеств и вериг,
про которые я об нем слышал.
Замечу, между прочим, что в том, что он заговорил со мной
про французскую революцию, я увидел какую-то еще прежнюю хитрость его, меня очень забавлявшую: он
все еще продолжал считать меня за какого-то революционера и во
все разы, как меня встречал, находил необходимым заговорить о чем-нибудь в этом роде.
— То такое, что после
всего, что было… и то, что вы говорили
про Версилова, что он бесчестен, и, наконец, ваш тон во
все остальное время… Одним словом, я никак не могу принять.
— Оставь шутки, Лиза. Один умный человек выразился на днях, что во
всем этом прогрессивном движении нашем за последние двадцать лет мы прежде
всего доказали, что грязно необразованны. Тут, конечно, и
про наших университетских было сказано.
— И почему, почему бы вам не спросить тогда прямехоньким образом? Так бы и сказали: «Ведь ты знаешь
про письмо, чего же ты притворяешься?» И я бы вам тотчас
все сказал, тотчас признался!
О том, что вышло, —
про то я знаю: о вашей обоюдной вражде и о вашем отвращении, так сказать, обоюдном друг от друга я знаю, слышал, слишком слышал, еще в Москве слышал; но ведь именно тут прежде
всего выпрыгивает наружу факт ожесточенного отвращения, ожесточенность неприязни, именно нелюбви, а Анна Андреевна вдруг задает вам: «Любите ли?» Неужели она так плохо рансеньирована?
Спасало лишь чувство: я знал, что Лиза несчастна, что мама несчастна, и знал это чувством, когда вспоминал
про них, а потому и чувствовал, что
все, что случилось, должно быть нехорошо.
—
Всего загадочнее для меня то, что он знает же
про вас, что и вы там бываете, — рискнул я спросить.
Мы проговорили
весь вечер о лепажевских пистолетах, которых ни тот, ни другой из нас не видал, о черкесских шашках и о том, как они рубят, о том, как хорошо было бы завести шайку разбойников, и под конец Ламберт перешел к любимым своим разговорам на известную гадкую тему, и хоть я и дивился
про себя, но очень любил слушать.
Они рассказывали потом, что я с ужасом
все спрашивал
про какого-то Ламберта и
все слышал лай какой-то болонки.
— Слышал я
про это, голубчик, неоднократно слышал от людей. Что говорить, дело великое и славное;
все предано человеку волею Божиею; недаром Бог вдунул в него дыхание жизни: «Живи и познай».
— А что же вы, мама, мне
про нашего дорогого гостя ничего не сказали? — спросил я вдруг, сам почти не ожидая, что так скажу.
Все беспокойство разом исчезло с лица ее, и на нем вспыхнула как бы радость, но она мне ничего не ответила, кроме одного только слова...
Мама рассказывала мне всегда обо
всем домашнем, обыкновенно когда приходила с супом кормить меня (когда я еще не мог сам есть), чтобы развлечь меня; я же при этом упорно старался показать каждый раз, что мало интересуюсь
всеми этими сведениями, а потому и
про Настасью Егоровну не расспросил подробнее, даже промолчал совсем.
— А Катерина Николаевна опять в свет «ударилась», праздник за праздником, совсем блистает; говорят,
все даже придворные влюблены в нее… а с господином Бьорингом
все совсем оставили, и не бывать свадьбе;
все про то утверждают… с того самого будто бы разу.
— Анна Андреевна уж как сожалеют
про князя Сергея Петровича, и Катерина Николаевна тоже-с, и
все про него говорят, что его оправдают, а того, Стебелькова, осудят…
Но в дверях, в темноте, схватывает меня Ламберт: «Духгак, духгак! — шепчет он, изо
всех сил удерживая меня за руку, — она на Васильевском острове благородный пансион для девчонок должна открывать» (NB то есть чтоб прокормиться, если отец, узнав от меня
про документ, лишит ее наследства и прогонит из дому.
И так как он решительно ничего не знал
про коммунистическое учение, да и самое слово в первый раз услыхал, то я тут же стал ему излагать
все, что знал на эту тему.
А о сем предмете, надо так сказать, они во
весь год ни разу не сказали слова, а лишь оба
про себя содержали.
Доказательств у них не было ни малейших, и молодой человек
про это знал отлично, да и сами они от него не таились; но
вся ловкость приема и
вся хитрость расчета состояла в этом случае лишь в том соображении, что уведомленный муж и без всяких доказательств поступит точно так же и сделает те же самые шаги, как если б получил самые математические доказательства.
«А опачкаюсь я или не опачкаюсь сегодня?» — молодцевато подумал я
про себя, хотя слишком знал, что раз сделанный сегодняшний шаг будет уже решительным и непоправимым на
всю жизнь. Но нечего говорить загадками.