Самгину восклицание Таисьи показалось радостным, рукопожатие ее особенно крепким; Юрин, как всегда,
полулежал в кресле, вытянув ноги под стол, опираясь затылком в спинку кресла, глядя в потолок; он протянул Самгину бессильную руку, не взглянув на него. Таисья на стуле, рядом с ним, пред нею тетрадь, в ее руке — карандаш.
Между тем в описываемый нами день на ее лице лежала печать тяжелой серьезной думы. Она
полулежала в кресле, то открывая, то снова закрывая свои прекрасные глаза. Картины прошлого неслись перед ней, годы ее детства и юности восстали перед ее духовным взором. Смутные дни, только что пережитые ею в Петербурге, напоминали ей вещий сон ее матери — императрицы Екатерины Алексеевны. Это и дало толчок воспоминаниям.
Неточные совпадения
Майор по-прежнему насмешливо пожал плечами, но послушался Миропы Дмитриевны; Людмила, как нарочно,
в это время сидела, или, лучше сказать,
полулежала с закрытыми глазами
в кресле у выставленного окна. Майор даже попятился назад, увидев ее… Перед ним была не Людмила, а труп ее. Чтобы не мучить себя более, он возвратился к Миропе Дмитриевне.
— Даже очень рада будет вас видеть! — подхватил Мартын Степаныч и ввел Егора Егорыча
в следующую комнату,
в которой Екатерина Филипповна, худая, как скелет, но с горящими глазами,
в чопорном с накрахмаленными фалборами чепце и чистейшем батистовом капоте,
полулежала в покойных
креслах, обложенная сзади и по бокам подушками.
Оба офицера с трубками
в зубах
полулежали в покойных
креслах. Зарудин был
в персидском архалуке, сюртук Кудрина был расстегнут. Последний с жаром объяснял Николаю Павловичу сущность масонства. Кроме того, что это было любимой темой разговора, коньком Кудрина, он видел, что друг и брат по духу недостаточно тверд
в вере, недостаточно предан великому учению, не всецело отдался этой высочайшей деятельности на земле, как называл Андрей Павлович деятельность масонских лож.
Николай Сергеич был очень расстроен и болен и
полулежал, протянувшись
в своем покойном
кресле, бледный и изнеможенный, с головой, обвязанной платком.
Добродушная супруга Николая Артемьевича
полулежала в откидном
кресле и нюхала платок с одеколоном; сам он стоял у камина, застегнутый на все пуговицы,
в высоком твердом галстухе и
в туго накрахмаленных воротничках, смутно напоминая своей осанкой какого-то парламентского оратора.