Неточные совпадения
Заметьте, она уж и ехала с тем, чтоб меня поскорей
оскорбить, еще никогда не видав: в глазах ее я был «подсыльный от Версилова», а она была убеждена и тогда, и долго спустя, что Версилов держит в руках всю судьбу ее и имеет средства тотчас же погубить ее, если захочет, посредством одного документа; подозревала по крайней мере это.
— Я потому, что сам редко умею быть вежливым, хоть и хочу уметь… А что ж, может, и лучше, что
оскорбляют люди: по крайней мере избавляют от несчастия любить их.
Меня самого
оскорбляли, и больно, — я уходил оскорбленный и потом вдруг говорил себе: «Э, я низок, а все-таки у меня „идея“, и они не знают об этом».
Слушайте, вы! — повернулась она вдруг к матери, которая вся побледнела, — я не хочу вас
оскорблять, вы имеете честный вид и, может быть, это даже ваша дочь.
— Мне-то не знать? Да я же и нянчила этого ребенка в Луге. Слушай, брат: я давно вижу, что ты совсем ни про что не знаешь, а между тем
оскорбляешь Андрея Петровича, ну и маму тоже.
— «Знаете, говорит, ведь он меня
оскорбить хотел?» — «Что ты, что ты? — говорю».
С самого того разу, как ее в этом подлом доме
оскорбили, помутилось у ней сердце… и ум.
А она бегала в адресный стол, узнала, где господин Версилов живет, пришла: «Сегодня же, говорит, сейчас отнесу ему деньги и в лицо шваркну; он меня, говорит,
оскорбить хотел, как Сафронов (это купец-то наш); только Сафронов
оскорбил как грубый мужик, а этот как хитрый иезуит».
Вот перед вечером выхватила у меня Оля деньги, побежала, приходит обратно: «Я, говорит, маменька, бесчестному человеку отмстила!» — «Ах, Оля, Оля, говорю, может, счастья своего мы лишились, благородного, благодетельного человека ты
оскорбила!» Заплакала я с досады на нее, не вытерпела.
Такие слова, про отца от сына, уж конечно, утвердили в ней все ее подозрения на Версилова и на то, что он ее
оскорбил.
У меня были тогда деньги, я в полку мотал, жил открыто; но офицеры-товарищи меня не любили, хотя я старался не
оскорблять.
Ему надо было только
оскорбить, бессмысленно
оскорбить, не зная даже для чего, придравшись к предлогу, а предлог дал я…
Странно, во мне всегда была, и, может быть, с самого первого детства, такая черта: коли уж мне сделали зло, восполнили его окончательно,
оскорбили до последних пределов, то всегда тут же являлось у меня неутолимое желание пассивно подчиниться оскорблению и даже пойти вперед желаниям обидчика: «Нате, вы унизили меня, так я еще пуще сам унижусь, вот смотрите, любуйтесь!» Тушар бил меня и хотел показать, что я — лакей, а не сенаторский сын, и вот я тотчас же сам вошел тогда в роль лакея.
Но маму я всегда любил, и тогда любил, и вовсе не ненавидел, а было то, что всегда бывает: кого больше любишь, того первого и
оскорбляешь.
Впрочем, в встрече его с нею и в двухлетних страданиях его было много и сложного: «он не захотел фатума жизни; ему нужна была свобода, а не рабство фатума; через рабство фатума он принужден был
оскорбить маму, которая просидела в Кенигсберге…» К тому же этого человека, во всяком случае, я считал проповедником: он носил в сердце золотой век и знал будущее об атеизме; и вот встреча с нею все надломила, все извратила!
Таким образом, Анна Андреевна поставлена была в чрезвычайно неловкое положение, тонко понимая своим женским чутьем, что малейшим наговором на Катерину Николаевну, перед которой князь тоже благоговел, а теперь даже более, чем всегда, и именно потому, что она так благодушно и почтительно позволила ему жениться, — малейшим наговором на нее она
оскорбила бы все его нежные чувства и возбудила бы в нем к себе недоверие и даже, пожалуй, негодование.
— Князь, — возвысила было голос Анна Андреевна, — вы меня
оскорбляете и допускаете меня
оскорблять!
Ему просто хотелось быть тут, выскочить потом, сказать ей что-нибудь, а может быть — может быть, и
оскорбить, может быть, и убить ее…
Неточные совпадения
— Хорошо. Теперь сказывайте мне, кто промеж вас память любезнейшей моей родительницы в стихах
оскорбил?
Вронский и Анна тоже что-то говорили тем тихим голосом, которым, отчасти чтобы не
оскорбить художника, отчасти чтобы не сказать громко глупость, которую так легко сказать, говоря об искусстве, обыкновенно говорят на выставках картин.
Константин Левин чувствовал, что ему остается только покориться или признаться в недостатке любви к общему делу. И это его
оскорбило и огорчило.
Левин вызвался заменить ее; но мать, услыхав раз урок Левина и заметив, что это делается не так, как в Москве репетировал учитель, конфузясь и стараясь не
оскорбить Левина, решительно высказала ему, что надо проходить по книге так, как учитель, и что она лучше будет опять сама это делать.
— Мне муж рассказал… Она
оскорбила Каренину. Муж ее через ложу стал говорить с ней, а Картасова сделала ему сцену. Она, говорят, громко сказала что-то оскорбительное и вышла.