Неточные совпадения
Да и сверх того, им было вовсе
не до русской литературы; напротив, по его же словам (он как-то раз расходился), они прятались по углам, поджидали друг друга на лестницах, отскакивали как мячики, с красными лицами, если кто
проходил, и «тиран помещик» трепетал последней поломойки, несмотря на все свое крепостное право.
«Я буду
не один, — продолжал я раскидывать,
ходя как угорелый все эти последние дни в Москве, — никогда теперь уже
не буду один, как в столько ужасных лет до сих пор: со мной будет моя идея, которой я никогда
не изменю, даже и в том случае, если б они мне все там понравились, и дали мне счастье, и я прожил бы с ними хоть десять лет!» Вот это-то впечатление, замечу вперед, вот именно эта-то двойственность планов и целей моих, определившаяся еще в Москве и которая
не оставляла меня ни на один миг в Петербурге (ибо
не знаю, был ли такой день в Петербурге, который бы я
не ставил впереди моим окончательным сроком, чтобы порвать с ними и удалиться), — эта двойственность, говорю я, и была, кажется, одною из главнейших причин многих моих неосторожностей, наделанных в году, многих мерзостей, многих даже низостей и, уж разумеется, глупостей.
Она меня
не могла знать в лицо, но, конечно, слышала, что я
хожу к князю.
— Так вы
не знали? — удивилась Версилова. — Olympe! князь
не знал, что Катерина Николаевна сегодня будет. Мы к ней и ехали, мы думали, она уже с утренним поездом и давно дома. Сейчас только съехались у крыльца: она прямо с дороги и сказала нам
пройти к вам, а сама сейчас придет… Да вот и она!
Если б я был стомиллионный богач, я бы, кажется, находил удовольствие именно
ходить в самом стареньком платье и чтоб меня принимали за человека самого мизерного, чуть
не просящего на бедность, толкали и презирали меня: с меня было бы довольно одного сознания».
Но
не «красоты» соблазнили меня умолчать до сих пор, а и сущность дела, то есть трудность дела; даже теперь, когда уже
прошло все прошедшее, я ощущаю непреодолимую трудность рассказать эту «мысль».
Тут тот же монастырь, те же подвиги схимничества. Тут чувство, а
не идея. Для чего? Зачем? Нравственно ли это и
не уродливо ли
ходить в дерюге и есть черный хлеб всю жизнь, таская на себе такие деньжища? Эти вопросы потом, а теперь только о возможности достижения цели.
Конечно, это был
не настоящий опыт, а так лишь — игра, утеха: захотелось выкрасть минутку из будущего и попытать, как это я буду
ходить и действовать.
Сделаю предисловие: читатель, может быть, ужаснется откровенности моей исповеди и простодушно спросит себя: как это
не краснел сочинитель? Отвечу, я пишу
не для издания; читателя же, вероятно, буду иметь разве через десять лет, когда все уже до такой степени обозначится,
пройдет и докажется, что краснеть уж нечего будет. А потому, если я иногда обращаюсь в записках к читателю, то это только прием. Мой читатель — лицо фантастическое.
Я пришел на бульвар, и вот какой штуке он меня научил: мы
ходили с ним вдвоем по всем бульварам и чуть попозже замечали идущую женщину из порядочных, но так, что кругом близко
не было публики, как тотчас же приставали к ней.
В этих забавах
прошло дней восемь;
не понимаю, как могло это мне понравиться; да и
не нравилось же, а так.
— Я, конечно,
не нахожу унизительного, но мы вовсе
не в таком соглашении, а, напротив, даже в разногласии, потому что я на днях, завтра, оставляю
ходить к князю,
не видя там ни малейшей службы…
—
Не понимаю; а впрочем, если ты столь щекотлив, то
не бери с него денег, а только
ходи. Ты его огорчишь ужасно; он уж к тебе прилип, будь уверен… Впрочем, как хочешь…
Вы
сходили с лестницы, чтобы сесть в карету и куда-то ехать; в Москву вы прибыли тогда один, после чрезвычайно долгого отсутствия и на короткое время, так что вас всюду расхватали и вы почти
не жили дома.
Я знал, что Андроников уже переведен в Петербург, и решил, что я отыщу дом Фанариотовой на Арбате; «ночь где-нибудь
прохожу или просижу, а утром расспрошу кого-нибудь на дворе дома: где теперь Андрей Петрович и если
не в Москве, то в каком городе или государстве?
— Знаете что, — сказал я, — вы говорите, что пришли, главное, с тем, чтобы мать подумала, что мы помирились. Времени
прошло довольно, чтоб ей подумать;
не угодно ли вам оставить меня одного?
Выйдя, я тотчас пустился отыскивать квартиру; но я был рассеян, пробродил несколько часов по улицам и хоть зашел в пять или шесть квартир от жильцов, но уверен, что мимо двадцати
прошел,
не заметив их.
Должно быть, я попал в такой молчальный день, потому что она даже на вопрос мой: «Дома ли барыня?» — который я положительно помню, что задал ей, —
не ответила и молча
прошла в свою кухню.
Я после этого, естественно уверенный, что барыня дома,
прошел в комнату и,
не найдя никого, стал ждать, полагая, что Татьяна Павловна сейчас выйдет из спальни; иначе зачем бы впустила меня кухарка?
О, конечно, честный и благородный человек должен был встать, даже и теперь, выйти и громко сказать: «Я здесь, подождите!» — и, несмотря на смешное положение свое,
пройти мимо; но я
не встал и
не вышел;
не посмел, подлейшим образом струсил.
Объяснение это последовало при странных и необыкновенных обстоятельствах. Я уже упоминал, что мы жили в особом флигеле на дворе; эта квартира была помечена тринадцатым номером. Еще
не войдя в ворота, я услышал женский голос, спрашивавший у кого-то громко, с нетерпением и раздражением: «Где квартира номер тринадцать?» Это спрашивала дама, тут же близ ворот, отворив дверь в мелочную лавочку; но ей там, кажется, ничего
не ответили или даже прогнали, и она
сходила с крылечка вниз, с надрывом и злобой.
Я
не знаю, жена ли вы ему, но знайте, что этот господин вырезает газетные объявления, где на последние деньги публикуются гувернантки и учительницы, и
ходит по этим несчастным, отыскивая бесчестной поживы и втягивая их в беду деньгами.
Вот и советуют мне:
сходите к знаменитому адвокату; он профессором был,
не просто адвокат, а юрист, так чтоб уж он наверно сказал, что делать.
Сходила я к купцу в последний раз, расплакалась у него вволю: „Хорошо, говорит“, —
не слушает даже.
Вскочила это она, кричит благим матом, дрожит: „Пустите, пустите!“ Бросилась к дверям, двери держат, она вопит; тут подскочила давешняя, что приходила к нам, ударила мою Олю два раза в щеку и вытолкнула в дверь: „
Не стоишь, говорит, ты, шкура, в благородном доме быть!“ А другая кричит ей на лестницу: „Ты сама к нам приходила проситься, благо есть нечего, а мы на такую харю и глядеть-то
не стали!“ Всю ночь эту она в лихорадке пролежала, бредила, а наутро глаза сверкают у ней, встанет,
ходит: „В суд, говорит, на нее, в суд!“ Я молчу: ну что, думаю, тут в суде возьмешь, чем докажешь?
Я было стала ей говорить, всплакнула даже тут же на постели, — отвернулась она к стене: «Молчите, говорит, дайте мне спать!» Наутро смотрю на нее,
ходит, на себя непохожа; и вот, верьте
не верьте мне, перед судом Божиим скажу:
не в своем уме она тогда была!
Версилов, говорит, это точь-в-точь как генералы здешние, которых в газетах описывают; разоденется генерал во все ордена и пойдет по всем гувернанткам, что в газетах публикуются, и
ходит и что надо находит; а коли
не найдет чего надо, посидит, поговорит, наобещает с три короба и уйдет, — все-таки развлечение себе доставил».
— Да еще же бы нет! — вскричал наконец Васин (он все продолжал улыбаться, нисколько
не удивляясь на меня), — да это так ведь и бывает всегда, почти со всеми, и первым даже делом; только в этом никто
не признается, да и
не надо совсем признаваться, потому что, во всяком случае, это
пройдет и из этого ничего
не будет.
Выйдя на улицу, я повернул налево и пошел куда попало. В голове у меня ничего
не вязалось. Шел я тихо и, кажется,
прошел очень много, шагов пятьсот, как вдруг почувствовал, что меня слегка ударили по плечу. Обернулся и увидел Лизу: она догнала меня и слегка ударила зонтиком. Что-то ужасно веселое, а на капельку и лукавое, было в ее сияющем взгляде.
Железных-то дорог тогда еще
не было, только вот Царскосельская
ходила…
Ну, дошло до начальства; начальство велело ему медаль повесить; так и
ходил с медалью на шее, да опился потом, говорят; знаете, русский человек,
не удержится!
Поражало меня тоже, что он больше любил сам приходить ко мне, так что я наконец ужасно редко стал
ходить к маме, в неделю раз,
не больше, особенно в самое последнее время, когда я уж совсем завертелся.
Приходило мне тоже на мысль: неужели ему
не к кому
ходить, кроме меня?
Но я знал наверно, что у него были знакомства; в последнее время он даже возобновил многие прежние сношения в светском кругу, в последний год им оставленные; но, кажется, он
не особенно соблазнялся ими и многое возобновил лишь официально, более же любил
ходить ко мне.
Не из-за денег я
ходил, хоть мне и ужасно нужны были деньги.
Я знал, что я
не из-за денег
хожу, но понимал, что каждый день прихожу брать деньги.
— Тоже
не знаю, князь; знаю только, что это должно быть нечто ужасно простое, самое обыденное и в глаза бросающееся, ежедневное и ежеминутное, и до того простое, что мы никак
не можем поверить, чтоб оно было так просто, и, естественно,
проходим мимо вот уже многие тысячи лет,
не замечая и
не узнавая.
— Чего вы-то нахохлились? — вдруг выпалил он,
не глядя и
проходя мимо к конторке.
— Вы говорите: Версилову десять тысяч. Если я беру у вас теперь, то, конечно, эти деньги пойдут в зачет двадцати тысяч Версилова; я иначе
не допускаю. Но… но я наверно и сам отдам… Да неужели же вы думаете, что Версилов к вам
ходит за деньгами?
— О, ему гораздо легче: он
ходит, и вчера и сегодня ездил кататься. А разве вы и сегодня
не заходили к нему? Он вас очень ждет.
— Да, была, — как-то коротко ответила она,
не подымая головы. — Да ведь ты, кажется, каждый день
ходишь к больному князю? — спросила она как-то вдруг, чтобы что-нибудь сказать, может быть.
— Да, я к нему
хожу, да только
не дохожу, — усмехнулся я. — Я вхожу и поворачиваю налево.
Теперь я боюсь и рассказывать. Все это было давно; но все это и теперь для меня как мираж. Как могла бы такая женщина назначить свидание такому гнусному тогдашнему мальчишке, каким был я? — вот что было с первого взгляда! Когда я, оставив Лизу, помчался и у меня застучало сердце, я прямо подумал, что я
сошел с ума: идея о назначенном свидании показалась мне вдруг такою яркою нелепостью, что
не было возможности верить. И что же, я совсем
не сомневался; даже так: чем ярче казалась нелепость, тем пуще я верил.
— Да вы уж начали, —
не удержалась она и улыбнулась. — Я даже
не знаю, пустите ли вы меня
пройти? — И кажется, она впрямь опасалась, что я ее
не пущу.
— Я всегда робел прежде. Я и теперь вошел,
не зная, что говорить. Вы думаете, я теперь
не робею? Я робею. Но я вдруг принял огромное решение и почувствовал, что его выполню. А как принял это решение, то сейчас и
сошел с ума и стал все это говорить… Выслушайте, вот мои два слова: шпион я ваш или нет? Ответьте мне — вот вопрос!
Постойте, Катерина Николаевна, еще минутку
не говорите, а дайте мне все докончить: я все время, как к вам
ходил, все это время подозревал, что вы для того только и ласкали меня, чтоб из меня выпытать это письмо, довести меня до того, чтоб я признался…
«Это искушение, а я
пройду мимо его, — решил я наконец, одумавшись, — меня пугали фактом, а я
не поверил и
не потерял веру в ее чистоту!
Я тотчас их начал мирить,
сходил к жильцу, очень грубому, рябому дураку, чрезвычайно самолюбивому чиновнику, служившему в одном банке, Червякову, которого я очень сам
не любил, но с которым жил, однако же, ладно, потому что имел низость часто подтрунивать вместе с ним над Петром Ипполитовичем.
То есть это другие
ходят, а я сзади нарочно иду да и думаю:
не она ли, вот-вот, думаю, это Оля моя и есть?
— Что? Как! — вскричал я, и вдруг мои ноги ослабели, и я бессильно опустился на диван. Он мне сам говорил потом, что я побледнел буквально как платок. Ум замешался во мне. Помню, мы все смотрели молча друг другу в лицо. Как будто испуг
прошел по его лицу; он вдруг наклонился, схватил меня за плечи и стал меня поддерживать. Я слишком помню его неподвижную улыбку; в ней были недоверчивость и удивление. Да, он никак
не ожидал такого эффекта своих слов, потому что был убежден в моей виновности.