Неточные совпадения
И он прав: ничего нет
глупее, как называться Долгоруким,
не будучи князем. Эту глупость я таскаю на себе без вины. Впоследствии, когда я стал уже очень сердиться, то на вопрос: ты князь? всегда отвечал...
Он сам, этот мрачный и закрытый человек, с тем милым простодушием, которое он черт знает откуда брал (точно из кармана), когда видел, что это необходимо, — он сам говорил мне, что тогда он был весьма «
глупым молодым щенком» и
не то что сентиментальным, а так, только что прочел «Антона Горемыку» и «Полиньку Сакс» — две литературные вещи, имевшие необъятное цивилизующее влияние на тогдашнее подрастающее поколение наше.
Я сейчас вообразил, что если б у меня был хоть один читатель, то наверно бы расхохотался надо мной, как над смешнейшим подростком, который, сохранив свою
глупую невинность, суется рассуждать и решать, в чем
не смыслит.
Вот что он сказал мне; и если это действительно было так, то я принужден почесть его вовсе
не таким тогдашним
глупым щенком, каким он сам себя для того времени аттестует.
Вопросы этой девицы, бесспорно, были ненаходчивы, но, однако ж, она таки нашлась, чем замять мою
глупую выходку и облегчить смущение князя, который уж тем временем слушал с веселой улыбкою какое-то веселое нашептыванье ему на ухо Версиловой, — видимо,
не обо мне.
— Я три года молчал, я три года говорить готовился… Дураком я вам, разумеется, показаться
не мог, потому что вы сами чрезвычайно умны, хотя
глупее меня вести себя невозможно, но подлецом!
— Смотри ты! — погрозила она мне пальцем, но так серьезно, что это вовсе
не могло уже относиться к моей
глупой шутке, а было предостережением в чем-то другом: «
Не вздумал ли уж начинать?»
Не понимаю, как человек
не злой, как Тушар, иностранец, и даже столь радовавшийся освобождению русских крестьян, мог бить такого
глупого ребенка, как я.
— Друг мой, я готов за это тысячу раз просить у тебя прощения, ну и там за все, что ты на мне насчитываешь, за все эти годы твоего детства и так далее, но, cher enfant, что же из этого выйдет? Ты так умен, что
не захочешь сам очутиться в таком
глупом положении. Я уже и
не говорю о том, что даже до сей поры
не совсем понимаю характер твоих упреков: в самом деле, в чем ты, собственно, меня обвиняешь? В том, что родился
не Версиловым? Или нет? Ба! ты смеешься презрительно и махаешь руками, стало быть, нет?
[Понимаешь? (франц.)]) и в высшей степени уменье говорить дело, и говорить превосходно, то есть без
глупого ихнего дворового глубокомыслия, которого я, признаюсь тебе, несмотря на весь мой демократизм, терпеть
не могу, и без всех этих напряженных русизмов, которыми говорят у нас в романах и на сцене «настоящие русские люди».
Я, конечно, понял, что он вздумал надо мною насмехаться. Без сомнения, весь этот
глупый анекдот можно было и
не рассказывать и даже лучше, если б он умер в неизвестности; к тому же он отвратителен по своей мелочности и ненужности, хотя и имел довольно серьезные последствия.
Пусть Ефим, даже и в сущности дела, был правее меня, а я
глупее всего
глупого и лишь ломался, но все же в самой глубине дела лежала такая точка, стоя на которой, был прав и я, что-то такое было и у меня справедливого и, главное, чего они никогда
не могли понять.
Он продолжал молча улыбаться какою-то значительною улыбкою, которая мне ужасно как
не нравилась. В этом подмигивании было что-то
глупое.
Помню тоже, что сам я был в чрезвычайно
глупом и недостойном положении, потому что решительно
не нашелся, что сказать, по милости этого нахала.
То-то и есть, что он давеча удивил меня
не столько приходом своим к князю (так как он и обещал ему быть), сколько тем, что он хоть и подмигивал мне по своей
глупой привычке, но вовсе
не на ту тему, на которую я ожидал.
— Знает, да
не хочет знать, это — так, это на него похоже! Ну, пусть ты осмеиваешь роль брата,
глупого брата, когда он говорит о пистолетах, но мать, мать? Неужели ты
не подумала, Лиза, что это — маме укор? Я всю ночь об этом промучился; первая мысль мамы теперь: «Это — потому, что я тоже была виновата, а какова мать — такова и дочь!»
— Стой, Лиза, это —
глупый вопрос, и ты смеешься; смейся, но ведь невозможно же
не удивляться: ты и он — вы такие противоположности!
Почему
не предположить во мне, вместо лености или коварства, чего-нибудь более невинного, ну, хоть
глупого, но поблагороднее.
После девятидневного беспамятства я очнулся тогда возрожденный, но
не исправленный; возрождение мое было, впрочем,
глупое, разумеется если брать в обширном смысле, и, может быть, если б это теперь, то было бы
не так.
Примечайте притом все оттенки: надо, например, чтобы смех человека ни в каком случае
не показался вам
глупым, как бы ни был он весел и простодушен.
Всякие это люди;
не сообразишь, какие люди; и большие и малые, и
глупые и ученые, и даже из самого простого звания бывают, и все суета.
— Это
не так и
не оттого. Это оттого, что я
не вижу в нем никакой разницы с другими. Я
не считаю его ни
глупее умных, ни злее добрых. Я ко всем одинаков, потому что в моих глазах все одинаковы.
По крайней мере он из-за своего волнения ни о чем меня дорогой
не расспрашивал. Мне стало даже оскорбительно, что он так уверен во мне и даже
не подозревает во мне недоверчивости; мне казалось, что в нем
глупая мысль, что он мне смеет по-прежнему приказывать. «И к тому же он ужасно необразован», — подумал я, вступая в ресторан.
Я сидел как ошалелый. Ни с кем другим никогда я бы
не упал до такого
глупого разговора. Но тут какая-то сладостная жажда тянула вести его. К тому же Ламберт был так глуп и подл, что стыдиться его нельзя было.
Дома Версилова
не оказалось, и ушел он действительно чем свет. «Конечно — к маме», — стоял я упорно на своем. Няньку, довольно
глупую бабу, я
не расспрашивал, а кроме нее, в квартире никого
не было. Я побежал к маме и, признаюсь, в таком беспокойстве, что на полдороге схватил извозчика. У мамы его со вчерашнего вечера
не было. С мамой были лишь Татьяна Павловна и Лиза. Лиза, только что я вошел, стала собираться уходить.
— «От вас угроз», то есть — от такого нищего! Я пошутил, — проговорил он тихо, улыбаясь. — Я вам ничего
не сделаю,
не бойтесь, уходите… и тот документ из всех сил постараюсь прислать — только идите, идите! Я вам написал
глупое письмо, а вы на
глупое письмо отозвались и пришли — мы сквитались. Вам сюда, — указал он на дверь (она хотела было пройти через ту комнату, в которой я стоял за портьерой).
О, в каком
глупом и недостойном был я положении, сам того
не ведая!