Неточные совпадения
Одно знаю наверно: никогда уже
более не сяду писать мою автобиографию, даже если проживу до ста лет.
Однако вот и предисловие;
более, в этом роде, ничего
не будет.
Он
не то чтобы был начетчик или грамотей (хотя знал церковную службу всю и особенно житие некоторых святых, но
более понаслышке),
не то чтобы был вроде, так сказать, дворового резонера, он просто был характера упрямого, подчас даже рискованного; говорил с амбицией, судил бесповоротно и, в заключение, «жил почтительно», — по собственному удивительному его выражению, — вот он каков был тогда.
Впрочем, он был еще вовсе
не старик, ему было всего сорок пять лет; вглядываясь же дальше, я нашел в красоте его даже что-то
более поражающее, чем то, что уцелело в моем воспоминании.
Кроме нищеты, стояло нечто безмерно серьезнейшее, —
не говоря уже о том, что все еще была надежда выиграть процесс о наследстве, затеянный уже год у Версилова с князьями Сокольскими, и Версилов мог получить в самом ближайшем будущем имение, ценностью в семьдесят, а может и несколько
более тысяч.
Он как-то вдруг оборвал, раскис и задумался. После потрясений (а потрясения с ним могли случаться поминутно, Бог знает с чего) он обыкновенно на некоторое время как бы терял здравость рассудка и переставал управлять собой; впрочем, скоро и поправлялся, так что все это было
не вредно. Мы просидели с минуту. Нижняя губа его, очень полная, совсем отвисла… Всего
более удивило меня, что он вдруг упомянул про свою дочь, да еще с такою откровенностью. Конечно, я приписал расстройству.
–…второстепенный, которому предназначено послужить лишь материалом для
более благородного племени, а
не иметь своей самостоятельной роли в судьбах человечества. Ввиду этого, может быть и справедливого, своего вывода господин Крафт пришел к заключению, что всякая дальнейшая деятельность всякого русского человека должна быть этой идеей парализована, так сказать, у всех должны опуститься руки и…
— Если Россия только материал для
более благородных племен, то почему же ей и
не послужить таким материалом?
В результате выставлялась очевидная подлость Версилова, ложь и интрига, что-то черное и гадкое, тем
более что кончилось действительно трагически: бедная воспламененная девушка отравилась, говорят, фосфорными спичками; впрочем, я даже и теперь
не знаю, верен ли этот последний слух; по крайней мере его всеми силами постарались замять.
Несмотря на ужасные петербургские цены, я определил раз навсегда, что
более пятнадцати копеек на еду
не истрачу, и знал, что слово сдержу.
Могущество! Я убежден, что очень многим стало бы очень смешно, если б узнали, что такая «дрянь» бьет на могущество. Но я еще
более изумлю: может быть, с самых первых мечтаний моих, то есть чуть ли
не с самого детства, я иначе
не мог вообразить себя как на первом месте, всегда и во всех оборотах жизни. Прибавлю странное признание: может быть, это продолжается еще до сих пор. При этом замечу, что я прощения
не прошу.
— Совсем нет,
не приписывайте мне глупостей. Мама, Андрей Петрович сейчас похвалил меня за то, что я засмеялся; давайте же смеяться — что так сидеть! Хотите, я вам про себя анекдоты стану рассказывать? Тем
более что Андрей Петрович совсем ничего
не знает из моих приключений.
У меня накипело. Я знал, что
более мы уж никогда
не будем сидеть, как теперь, вместе и что, выйдя из этого дома, я уж
не войду в него никогда, — а потому, накануне всего этого, и
не мог утерпеть. Он сам вызвал меня на такой финал.
Тушар кончил тем, что полюбил
более пинать меня коленком сзади, чем бить по лицу; а через полгода так даже стал меня иногда и ласкать; только нет-нет, а в месяц раз, наверно, побьет, для напоминания, чтоб
не забывался.
Друг мой, это очень неблагородно, тем
более что твоя мать ни в чем
не виновна лично: это характер чистейший, а если она
не Версилова, то единственно потому, что до сих пор замужем.
Я теперь согласен, что многое из того
не надо было объяснять вовсе, тем
более с такой прямотой:
не говоря уже о гуманности, было бы даже вежливее; но поди удержи себя, когда, растанцевавшись, захочется сделать хорошенькое па?
Но всего
более поразило меня впоследствии, и именно впоследствии, а
не вначале (прибавил Версилов) — то, что этот Макар чрезвычайно осанист собою и, уверяю тебя, чрезвычайно красив.
Почему, почему
не верить мне теперь этому, тем
более что уже так многое совершенно объяснено теперь?
И
не прибавив
более ни звука, он повернулся, вышел и направился вниз по лестнице,
не удостоив даже и взгляда очевидно поджидавшую разъяснения и известий хозяйку. Я тоже взял шляпу и, попросив хозяйку передать, что был я, Долгорукий, побежал по лестнице.
— Он действительно даром слова
не владеет, но только с первого взгляда; ему удавалось делать чрезвычайно меткие замечания; и вообще — это
более люди дела, аферы, чем обобщающей мысли; их надо с этой точки судить…
— Стебельков, — продолжал он, — слишком вверяется иногда своему практическому здравомыслию, а потому и спешит сделать вывод сообразно с своей логикой, нередко весьма проницательной; между тем происшествие может иметь на деле гораздо
более фантастический и неожиданный колорит, взяв во внимание действующих лиц. Так случилось и тут: зная дело отчасти, он заключил, что ребенок принадлежит Версилову; и однако, ребенок
не от Версилова.
Всего
более волновало меня мое собственное положение, что вот уже я «порвал», и чемодан мой со мной, и я
не дома, и начал совсем все новое.
А между тем, искренно говорю, никогда я
не видел
более жестокого и прямого горя, как смотря на эту несчастную.
По-настоящему, я совершенно был убежден, что Версилов истребит письмо, мало того, хоть я говорил Крафту про то, что это было бы неблагородно, и хоть и сам повторял это про себя в трактире, и что «я приехал к чистому человеку, а
не к этому», — но еще
более про себя, то есть в самом нутре души, я считал, что иначе и поступить нельзя, как похерив документ совершенно.
Если
не половина, то все же несомненно некоторая часть наследства могла бы и теперь следовать Версилову, даже при самом щекотливом взгляде на дело, тем
более что документ
не имел решительного значения, а процесс им уже выигран.
— А мне так кажется, что это ужасно смешно… на иной взгляд… то есть, разумеется,
не на собственный мой. Тем
более что я Долгорукий, а
не Версилов. А если вы говорите мне неправду или чтоб как-нибудь смягчить из приличий светского лоска, то, стало быть, вы меня и во всем остальном обманываете?
И даже до того, что сознание позора, мелькавшее минутами (частыми минутами!), от которого содрогалась душа моя, — это-то сознание — поверят ли? — пьянило меня еще
более: «А что ж, падать так падать; да
не упаду же, выеду!
Но я знал наверно, что у него были знакомства; в последнее время он даже возобновил многие прежние сношения в светском кругу, в последний год им оставленные; но, кажется, он
не особенно соблазнялся ими и многое возобновил лишь официально,
более же любил ходить ко мне.
Из всеобщей политики и из социальных вопросов я почти ничего
не мог из него извлечь, а эти-то вопросы, ввиду моей «идеи», всего
более меня и тревожили.
Не ревновал тоже и к тому, что он говорил с ним как бы серьезнее, чем со мной,
более, так сказать, положительно и менее пускал насмешки; но я был так тогда счастлив, что это мне даже нравилось.
Версилов несколько раз намекал ему, что
не в том состоит княжество, и хотел насадить в его сердце
более высшую мысль; но князь под конец как бы стал обижаться, что его учат.
— А я очень рада, что вы именно теперь так говорите, — с значением ответила она мне. Я должен сказать, что она никогда
не заговаривала со мной о моей беспорядочной жизни и об омуте, в который я окунулся, хотя, я знал это, она обо всем этом
не только знала, но даже стороной расспрашивала. Так что теперь это было вроде первого намека, и — сердце мое еще
более повернулось к ней.
Пока я говорил, она подымалась с места и все
более и
более краснела; но вдруг как бы испугалась чего-то, какой-то черты, которую
не надо бы перескакивать, и быстро перебила меня...
— Так вот что — случай, а вы мне его разъясните, как
более опытный человек: вдруг женщина говорит, прощаясь с вами, этак нечаянно, сама смотрит в сторону: «Я завтра в три часа буду там-то»… ну, положим, у Татьяны Павловны, — сорвался я и полетел окончательно. Сердце у меня стукнуло и остановилось; я даже говорить приостановился,
не мог. Он ужасно слушал.
Владей он тогда собой
более, именно так, как до той минуты владел, он
не сделал бы мне этого вопроса о документе; если же сделал, то наверно потому, что сам был в исступлении.
А так как я и до сих пор держусь убеждения, что в азартной игре, при полном спокойствии характера, при котором сохранилась бы вся тонкость ума и расчета, невозможно
не одолеть грубость слепого случая и
не выиграть — то, естественно, я должен был тогда все
более и
более раздражаться, видя, что поминутно
не выдерживаю характера и увлекаюсь, как совершенный мальчишка.
«Выиграю — мое счастье, проставлю — тем лучше; никогда уже
более не буду играть».
Почему
не предположить во мне, вместо лености или коварства, чего-нибудь
более невинного, ну, хоть глупого, но поблагороднее.
Я ни о чем тогда
не думал, тем
более что мне было совсем
не надо фальшивых акций и что
не я собирался их делать.
Он заглядывал мне в глаза, но, кажется,
не предполагал, что мне что-нибудь
более вчерашнего известно. Да и
не мог предположить: само собою разумеется, что я ни словом, ни намеком
не выдал, что знаю «об акциях». Объяснялись мы недолго, он тотчас же стал обещать мне денег, «и значительно-с, значительно-с, только способствуйте, чтоб князь поехал. Дело спешное, очень спешное, в том-то и сила, что слишком уж спешное!»
Я был бесконечно изумлен; эта новость была всех беспокойнее: что-то вышло, что-то произошло, что-то непременно случилось, чего я еще
не знаю! Я вдруг мельком вспомнил, как Версилов промолвил мне вчера: «
Не я к тебе приду, а ты ко мне прибежишь». Я полетел к князю Николаю Ивановичу, еще
более предчувствуя, что там разгадка. Васин, прощаясь, еще раз поблагодарил меня.
— Да? И ты — «да»? А я думал, что ты-то ей и враг. Ах да, кстати, она ведь просила
не принимать тебя
более. И представь себе, когда ты вошел, я это вдруг позабыл.
Мне было все равно, потому что я решился, и, кроме того, все это меня поражало; я сел молча в угол, как можно
более в угол, и просидел,
не смигнув и
не пошевельнувшись, до конца объяснения…
Я
не помню даже времени в целой жизни моей, когда бы я был полон
более надменных ощущений, как в те первые дни моего выздоровления, то есть когда валялась соломинка на постели.
— «Тем даже прекрасней оно, что тайна…» Это я запомню, эти слова. Вы ужасно неточно выражаетесь, но я понимаю… Меня поражает, что вы гораздо
более знаете и понимаете, чем можете выразить; только вы как будто в бреду… — вырвалось у меня, смотря на его лихорадочные глаза и на побледневшее лицо. Но он, кажется, и
не слышал моих слов.
Любить же Лизу я
не переставал вовсе, а, напротив, любил еще
более, только
не хотел подходить первый, понимая, впрочем, что и сама она
не подойдет первая ни за что.
Когда Версилов передавал мне все это, я, в первый раз тогда, вдруг заметил, что он и сам чрезвычайно искренно занят этим стариком, то есть гораздо
более, чем я бы мог ожидать от человека, как он, и что он смотрит на него как на существо, ему и самому почему-то особенно дорогое, а
не из-за одной только мамы.
Признаюсь тоже (
не унижая себя, я думаю), что в этом существе из народа я нашел и нечто совершенно для меня новое относительно иных чувств и воззрений, нечто мне
не известное, нечто гораздо
более ясное и утешительное, чем как я сам понимал эти вещи прежде.
Характер этих рассказов был странный, вернее то, что
не было в них никакого общего характера; нравоучения какого-нибудь или общего направления нельзя было выжать, разве то, что все
более или менее были умилительны.
Но ничего
более не открыл, сидит, молчит. Удивился архимандрит да с тем и отъехал: ничего уж тут
не поделаешь.
Неточные совпадения
Конечно, вы
не раз видали // Уездной барышни альбом, // Что все подружки измарали // С конца, с начала и кругом. // Сюда, назло правописанью, // Стихи без меры, по преданью, // В знак дружбы верной внесены, // Уменьшены, продолжены. // На первом листике встречаешь // Qu’écrirez-vous sur ces tablettes; // И подпись: t. á. v. Annette; // А на последнем прочитаешь: // «Кто любит
более тебя, // Пусть пишет далее меня».
С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец остались только два, из которых одно, как уже видел читатель, было заклеено бумагою; с каждым годом уходили из вида
более и
более главные части хозяйства, и мелкий взгляд его обращался к бумажкам и перышкам, которые он собирал в своей комнате; неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались и наконец бросили его вовсе, сказавши, что это бес, а
не человек; сено и хлеб гнили, клади и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи на них капусту, мука в подвалах превратилась в камень, и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам и домашним материям страшно было притронуться: они обращались в пыль.
В продолжение всей болтовни Ноздрева Чичиков протирал несколько раз себе глаза, желая увериться,
не во сне ли он все это слышит. Делатель фальшивых ассигнаций, увоз губернаторской дочки, смерть прокурора, которой причиною будто бы он, приезд генерал-губернатора — все это навело на него порядочный испуг. «Ну, уж коли пошло на то, — подумал он сам в себе, — так мешкать
более нечего, нужно отсюда убираться поскорей».
«Нет, этого мы приятелю и понюхать
не дадим», — сказал про себя Чичиков и потом объяснил, что такого приятеля никак
не найдется, что одни издержки по этому делу будут стоить
более, ибо от судов нужно отрезать полы собственного кафтана да уходить подалее; но что если он уже действительно так стиснут, то, будучи подвигнут участием, он готов дать… но что это такая безделица, о которой даже
не стоит и говорить.
У всякого есть свой задор: у одного задор обратился на борзых собак; другому кажется, что он сильный любитель музыки и удивительно чувствует все глубокие места в ней; третий мастер лихо пообедать; четвертый сыграть роль хоть одним вершком повыше той, которая ему назначена; пятый, с желанием
более ограниченным, спит и грезит о том, как бы пройтиться на гулянье с флигель-адъютантом, напоказ своим приятелям, знакомым и даже незнакомым; шестой уже одарен такою рукою, которая чувствует желание сверхъестественное заломить угол какому-нибудь бубновому тузу или двойке, тогда как рука седьмого так и лезет произвести где-нибудь порядок, подобраться поближе к личности станционного смотрителя или ямщиков, — словом, у всякого есть свое, но у Манилова ничего
не было.