К тому же и не находил ничего в обществе людей, как ни старался, а я старался; по крайней мере все мои однолетки, все
мои товарищи, все до одного, оказывались ниже меня мыслями; я не помню ни единого исключения.
Неточные совпадения
Я в эти две недели ужасно важничал перед
товарищами, хвастался
моим синим сюртуком и папенькой
моим Андреем Петровичем, и вопросы их: почему же я Долгорукий, а не Версилов, — совершенно не смущали меня именно потому, что я сам не знал почему.
Короче, я объяснил ему кратко и ясно, что, кроме него, у меня в Петербурге нет решительно никого, кого бы я мог послать, ввиду чрезвычайного дела чести, вместо секунданта; что он старый
товарищ и отказаться поэтому даже не имеет и права, а что вызвать я желаю гвардии поручика князя Сокольского за то, что, год с лишком назад, он, в Эмсе, дал отцу
моему, Версилову, пощечину.
— Да и юмор странный, — продолжал я, — гимназический условный язык между
товарищами… Ну кто может в такую минуту и в такой записке к несчастной матери, — а мать она ведь, оказывается, любила же, — написать: «прекратила
мой жизненный дебют»!
Я приготовил письмо в полк командиру и
товарищам, с полным сознанием во лжи
моей, восстановляя честь Степанова.
Дело в том, что
товарищ моего детства Ламберт очень, и даже прямо, мог бы быть причислен к тем мерзким шайкам мелких пройдох, которые сообщаются взаимно ради того, что называют теперь шантажом и на что подыскивают теперь в своде законов определения и наказания.
Вероятнее всего, что Ламберт, с первого слова и жеста, разыграл перед нею
моего друга детства, трепещущего за любимого и милого
товарища.
— Нет, ничего. Я сам увижусь. Мне жаль Лизу. И что может посоветовать ей Макар Иванович? Он сам ничего не смыслит ни в людях, ни в жизни. Вот что еще,
мой милый (он меня давно не называл «
мой милый»), тут есть тоже… некоторые молодые люди… из которых один твой бывший
товарищ, Ламберт… Мне кажется, все это — большие мерзавцы… Я только, чтоб предупредить тебя… Впрочем, конечно, все это твое дело, и я понимаю, что не имею права…
И точно, такую панораму вряд ли где еще удастся мне видеть: под нами лежала Койшаурская долина, пересекаемая Арагвой и другой речкой, как двумя серебряными нитями; голубоватый туман скользил по ней, убегая в соседние теснины от теплых лучей утра; направо и налево гребни гор, один выше другого, пересекались, тянулись, покрытые снегами, кустарником; вдали те же горы, но хоть бы две скалы, похожие одна на другую, — и все эти снега горели румяным блеском так весело, так ярко, что кажется, тут бы и остаться жить навеки; солнце чуть показалось из-за темно-синей горы, которую только привычный глаз мог бы различить от грозовой тучи; но над солнцем была кровавая полоса, на которую
мой товарищ обратил особенное внимание.
Пришел какой-то пасмурный // Мужик с скулой свороченной, // Направо все глядит: // — Хожу я за медведями. // И счастье мне великое: // Троих
моих товарищей // Сломали мишуки, // А я живу, Бог милостив!
Все вышесказанное изрек пирной
мой товарищ одним духом и с толикою поворотливостию языка, что я не успел ничего ему сказать на возражение, хотя много кой-чего имел на защищение ямбов и всех тех, которые ими писали.
— Ах да, позвольте вас познакомить, — сказал он. —
Мои товарищи: Филипп Иваныч Никитин, Михаил Станиславич Гриневич, — и обратившись к Левину: — земский деятель, новый, земский человек, гимнаст, поднимающий одною рукой пять пудов, скотовод и охотник и мой друг, Константин Дмитрич Левин, брат Сергея Иваныча Кознышева.
Теперь я без хохота вспомнить не могу испуганных и бледных лиц
моих товарищей (вероятно, и мое лицо не отличалось тогда румянцем); но в ту минуту, признаюсь, мне и в голову не приходило смеяться.
Неточные совпадения
Но изменяет пеной шумной // Оно желудку
моему, // И я Бордо благоразумный // Уж нынче предпочел ему. // К Au я больше не способен; // Au любовнице подобен // Блестящей, ветреной, живой, // И своенравной, и пустой… // Но ты, Бордо, подобен другу, // Который, в горе и в беде, //
Товарищ завсегда, везде, // Готов нам оказать услугу // Иль тихий разделить досуг. // Да здравствует Бордо, наш друг!
Между тем
моя ундина вскочила в лодку и махнула
товарищу рукою; он что-то положил слепому в руку, примолвив: «На, купи себе пряников».
Ее свежее дыхание касалось
моего лица; иногда локон, отделившийся в вихре вальса от своих
товарищей, скользил по горящей щеке
моей…
Довольно счастлив я в
товарищах моих, // Вакансии как раз открыты; // То старших выключат иных, // Другие, смотришь, перебиты.
— Много между нами есть старших и советом умнейших, но коли меня почтили, то
мой совет: не терять,
товарищи, времени и гнаться за татарином. Ибо вы сами знаете, что за человек татарин. Он не станет с награбленным добром ожидать нашего прихода, а мигом размытарит его, так что и следов не найдешь. Так
мой совет: идти. Мы здесь уже погуляли. Ляхи знают, что такое козаки; за веру, сколько было по силам, отмстили; корысти же с голодного города не много. Итак,
мой совет — идти.