Неточные совпадения
Упоминаю, однако
же, для обозначения впредь,
что он прожил в свою жизнь три состояния,
и весьма даже крупные, всего тысяч на четыреста с лишком
и, пожалуй, более.
Я выдумал это уже в шестом классе гимназии,
и хоть вскорости несомненно убедился,
что глуп, но все-таки не сейчас перестал глупить. Помню,
что один из учителей — впрочем, он один
и был — нашел,
что я «полон мстительной
и гражданской идеи». Вообще
же приняли эту выходку с какою-то обидною для меня задумчивостью. Наконец, один из товарищей, очень едкий малый
и с которым я всего только в год раз разговаривал, с серьезным видом, но несколько смотря в сторону, сказал мне...
Софья Андреева (эта восемнадцатилетняя дворовая, то есть мать моя) была круглою сиротою уже несколько лет; покойный
же отец ее, чрезвычайно уважавший Макара Долгорукого
и ему чем-то обязанный, тоже дворовый, шесть лет перед тем, помирая, на одре смерти, говорят даже, за четверть часа до последнего издыхания, так
что за нужду можно бы было принять
и за бред, если бы он
и без того не был неправоспособен, как крепостной, подозвав Макара Долгорукого, при всей дворне
и при присутствовавшем священнике, завещал ему вслух
и настоятельно, указывая на дочь: «Взрасти
и возьми за себя».
Что же до характера моей матери, то до восемнадцати лет Татьяна Павловна продержала ее при себе, несмотря на настояния приказчика отдать в Москву в ученье,
и дала ей некоторое воспитание, то есть научила шить, кроить, ходить с девичьими манерами
и даже слегка читать.
Но я знаю, однако
же, наверно,
что иная женщина обольщает красотой своей, или там
чем знает, в тот
же миг; другую
же надо полгода разжевывать, прежде
чем понять,
что в ней есть;
и чтобы рассмотреть такую
и влюбиться, то мало смотреть
и мало быть просто готовым на
что угодно, а надо быть, сверх того, чем-то еще одаренным.
Впрочем, он тогда
же стал уверять,
что мать моя полюбила его по «приниженности»: еще бы выдумал,
что по крепостному праву! Соврал для шику, соврал против совести, против чести
и благородства!
Но чуть увижу,
что этот шаг, хотя бы
и условный
и малый, все-таки отдалит меня от главного, то тотчас
же с ними порву, брошу все
и уйду в свою скорлупу».
К тому
же Версилов мог думать (если только удостоивал обо мне думать),
что вот едет маленький мальчик, отставной гимназист, подросток,
и удивляется на весь свет.
Об этом я узнал уж
и в Москве, но все
же не предполагал того,
что увидел.
Я сказал уже,
что он остался в мечтах моих в каком-то сиянии, а потому я не мог вообразить, как можно было так постареть
и истереться всего только в девять каких-нибудь лет с тех пор: мне тотчас
же стало грустно, жалко, стыдно.
Отвернулись от него все, между прочим
и все влиятельные знатные люди, с которыми он особенно умел во всю жизнь поддерживать связи, вследствие слухов об одном чрезвычайно низком
и —
что хуже всего в глазах «света» — скандальном поступке, будто бы совершенном им с лишком год назад в Германии,
и даже о пощечине, полученной тогда
же слишком гласно, именно от одного из князей Сокольских,
и на которую он не ответил вызовом.
К тому
же у него были какие-то удивительные
и неотразимые приемы, с которыми я не знал
что делать.
Мы с нею с первого слова поссорились, потому
что она тотчас
же вздумала, как прежде, шесть лет тому, шипеть на меня; с тех пор продолжали ссориться каждый день; но это не мешало нам иногда разговаривать,
и, признаюсь, к концу месяца она мне начала нравиться; я думаю, за независимость характера.
Я сейчас
же понял,
что меня определили на место к этому больному старику затем только, чтоб его «тешить»,
и что в этом
и вся служба.
Проснувшись в то утро
и одеваясь у себя наверху в каморке, я почувствовал,
что у меня забилось сердце,
и хоть я плевался, но, входя в дом князя, я снова почувствовал то
же волнение: в это утро должна была прибыть сюда та особа, женщина, от прибытия которой я ждал разъяснения всего,
что меня мучило!
Твердым я оставаться не мог: было ужасно досадно,
что с первого
же шагу я так малодушен
и неловок; было ужасно любопытно, а главное, противно, — целых три впечатления.
О вероятном прибытии дочери мой князь еще не знал ничего
и предполагал ее возвращение из Москвы разве через неделю. Я
же узнал накануне совершенно случайно: проговорилась при мне моей матери Татьяна Павловна, получившая от генеральши письмо. Они хоть
и шептались
и говорили отдаленными выражениями, но я догадался. Разумеется, не подслушивал: просто не мог не слушать, когда увидел,
что вдруг, при известии о приезде этой женщины, так взволновалась мать. Версилова дома не было.
Я рассчитывал,
что нас сегодня непременно прервут (недаром
же билось сердце), —
и тогда, может, я
и не решусь заговорить об деньгах.
В мелочах
же, в каких-нибудь светских приемах, со мной Бог знает
что можно сделать,
и я всегда проклинаю в себе эту черту.
Уходишь злой
и клянешься,
что завтра это уже не повторится, но завтра опять то
же самое.
— Совершенно верно, великолепно! — вскричал я в восхищении. В другое время мы бы тотчас
же пустились в философские размышления на эту тему, на целый час, но вдруг меня как будто что-то укусило,
и я весь покраснел. Мне представилось,
что я, похвалами его бонмо, подлещаюсь к нему перед деньгами
и что он непременно это подумает, когда я начну просить. Я нарочно упоминаю теперь об этом.
— Нисколько. Признаюсь, сначала, с первых разов, я был несколько обижен
и хотел вам самим сказать ты, но увидал,
что глупо, потому
что не для того
же, чтоб унизить меня, вы мне ты говорите?
Мысль,
что Версилов даже
и это пренебрег мне сообщить, чрезвычайно поразила меня. «Стало быть, не сказал
и матери, может, никому, — представилось мне тотчас
же, — вот характер!»
— Андрей Петрович! Веришь ли, он тогда пристал ко всем нам, как лист:
что, дескать, едим, об
чем мыслим? — то есть почти так. Пугал
и очищал: «Если ты религиозен, то как
же ты не идешь в монахи?» Почти это
и требовал. Mais quelle idee! [Но
что за мысль! (франц.)] Если
и правильно, то не слишком ли строго? Особенно меня любил Страшным судом пугать, меня из всех.
Положим,
что я употребил прием легкомысленный, но я это сделал нарочно, в досаде, —
и к тому
же сущность моего возражения была так
же серьезна, как была
и с начала мира: «Если высшее существо, — говорю ему, — есть,
и существует персонально, а не в виде разлитого там духа какого-то по творению, в виде жидкости,
что ли (потому
что это еще труднее понять), — то где
же он живет?» Друг мой, c'etait bête, [Это было глупо (франц.).] без сомнения, но ведь
и все возражения на это
же сводятся.
— Так объявляю
же вам,
что все это — ложь, сплетение гнусных козней
и клевета врагов, то есть одного врага, одного главнейшего
и бесчеловечного, потому
что у него один только враг
и есть — это ваша дочь!
Я ждал,
что буду тотчас обижен каким-нибудь взглядом Версиловой или жестом,
и приготовился; обидел
же меня ее брат в Москве, с первого
же нашего столкновения в жизни.
Все,
что предполагал или делал князь, во всей этой куче его родных
и «ожидающих» тотчас
же возбуждало интерес
и являлось событием, — тем более его внезапное пристрастие ко мне.
Я уже знал ее лицо по удивительному портрету, висевшему в кабинете князя; я изучал этот портрет весь этот месяц. При ней
же я провел в кабинете минуты три
и ни на одну секунду не отрывал глаз от ее лица. Но если б я не знал портрета
и после этих трех минут спросили меня: «Какая она?» — я бы ничего не ответил, потому
что все у меня заволоклось.
Заметьте, она уж
и ехала с тем, чтоб меня поскорей оскорбить, еще никогда не видав: в глазах ее я был «подсыльный от Версилова», а она была убеждена
и тогда,
и долго спустя,
что Версилов держит в руках всю судьбу ее
и имеет средства тотчас
же погубить ее, если захочет, посредством одного документа; подозревала по крайней мере это.
Я глядел
и тотчас
же стал думать:
что же я могу тут купить?
Осталось за мной. Я тотчас
же вынул деньги, заплатил, схватил альбом
и ушел в угол комнаты; там вынул его из футляра
и лихорадочно, наскоро, стал разглядывать: не считая футляра, это была самая дрянная вещь в мире — альбомчик в размер листа почтовой бумаги малого формата, тоненький, с золотым истершимся обрезом, точь-в-точь такой, как заводились в старину у только
что вышедших из института девиц. Тушью
и красками нарисованы были храмы на горе, амуры, пруд с плавающими лебедями; были стишки...
Сам он не стоит описания,
и, собственно, в дружеских отношениях я с ним не был; но в Петербурге его отыскал; он мог (по разным обстоятельствам, о которых говорить тоже не стоит) тотчас
же сообщить мне адрес одного Крафта, чрезвычайно нужного мне человека, только
что тот вернется из Вильно.
Зверева (ему тоже было лет девятнадцать) я застал на дворе дома его тетки, у которой он временно проживал. Он только
что пообедал
и ходил по двору на ходулях; тотчас
же сообщил мне,
что Крафт приехал еще вчера
и остановился на прежней квартире, тут
же на Петербургской,
и что он сам желает как можно скорее меня видеть, чтобы немедленно сообщить нечто нужное.
Так как видеть Крафта в настоящих обстоятельствах для меня было капитально важно, то я
и попросил Ефима тотчас
же свести меня к нему на квартиру, которая, оказалось, была в двух шагах, где-то в переулке. Но Зверев объявил,
что час тому уж его встретил
и что он прошел к Дергачеву.
Действительно, Крафт мог засидеться у Дергачева,
и тогда где
же мне его ждать? К Дергачеву я не трусил, но идти не хотел, несмотря на то
что Ефим тащил меня туда уже третий раз.
И при этом «трусишь» всегда произносил с прескверной улыбкой на мой счет. Тут была не трусость, объявляю заранее, а если я боялся, то совсем другого. На этот раз пойти решился; это тоже было в двух шагах. Дорогой я спросил Ефима, все ли еще он держит намерение бежать в Америку?
Что же касается до мужчин, то все были на ногах, а сидели только, кроме меня, Крафт
и Васин; их указал мне тотчас
же Ефим, потому
что я
и Крафта видел теперь в первый раз в жизни.
— Но
чем, скажите, вывод Крафта мог бы ослабить стремление к общечеловеческому делу? — кричал учитель (он один только кричал, все остальные говорили тихо). — Пусть Россия осуждена на второстепенность; но можно работать
и не для одной России.
И, кроме того, как
же Крафт может быть патриотом, если он уже перестал в Россию верить?
В самом деле,
чего же я боялся
и что могли они мне сделать какой бы там ни было диалектикой?
— Бу-удто-с? — тотчас
же подхватил
и протянул с иронией тот самый голос, который перебивал Дергачева
и крикнул Крафту,
что он немец.
Да зачем я непременно должен любить моего ближнего или ваше там будущее человечество, которое я никогда не увижу, которое обо мне знать не будет
и которое в свою очередь истлеет без всякого следа
и воспоминания (время тут ничего не значит), когда Земля обратится в свою очередь в ледяной камень
и будет летать в безвоздушном пространстве с бесконечным множеством таких
же ледяных камней, то есть бессмысленнее
чего нельзя себе
и представить!
— Нет, не имеет. Я небольшой юрист. Адвокат противной стороны, разумеется, знал бы, как этим документом воспользоваться,
и извлек бы из него всю пользу; но Алексей Никанорович находил положительно,
что это письмо, будучи предъявлено, не имело бы большого юридического значения, так
что дело Версилова могло бы быть все-таки выиграно. Скорее
же этот документ представляет, так сказать, дело совести…
Сделал
же это не прямо, а, «по обыкновению своему», наветами, наведениями
и всякими извилинами, «на
что он великий мастер», выразился Крафт.
Вообще
же скажу,
что Крафт считал его,
и желал считать, скорее плутом
и врожденным интриганом,
чем человеком, действительно проникнутым чем-то высшим или хоть оригинальным.
Я
же знал
и помимо Крафта,
что Версилов, имев сперва чрезвычайное влияние на Катерину Николавну, мало-помалу дошел с нею до разрыва.
Но после похорон девицы молодой князь Сокольский, возвратившийся из Парижа в Эмс, дал Версилову пощечину публично в саду
и тот не ответил вызовом; напротив, на другой
же день явился на променаде как ни в
чем не бывало.
Но Крафт имел все-таки уверенность,
что компрометирующий документ будто бы попался в руки Версилова через близость того со вдовой
и с дочерьми Андроникова; уже известно было,
что они тотчас
же и обязательно предоставили Версилову все бумаги, оставшиеся после покойного.
Знал он тоже,
что и Катерине Николавне уже известно,
что письмо у Версилова
и что она этого-то
и боится, думая,
что Версилов тотчас пойдет с письмом к старому князю;
что, возвратясь из-за границы, она уже искала письмо в Петербурге, была у Андрониковых
и теперь продолжает искать, так как все-таки у нее оставалась надежда,
что письмо, может быть, не у Версилова,
и, в заключение,
что она
и в Москву ездила единственно с этою
же целью
и умоляла там Марью Ивановну поискать в тех бумагах, которые сохранялись у ней.
Я вошел тут
же на Петербургской, на Большом проспекте, в один мелкий трактир, с тем чтоб истратить копеек двадцать
и не более двадцати пяти — более я бы тогда ни за
что себе не позволил.
Минута для меня роковая. Во
что бы ни стало надо было решиться! Неужели я не способен решиться?
Что трудного в том, чтоб порвать, если к тому
же и сами не хотят меня? Мать
и сестра? Но их-то я ни в каком случае не оставлю — как бы ни обернулось дело.