Неточные совпадения
Письма присылались в год по
два раза, не более и не менее, и были чрезвычайно одно на
другое похожие.
Действительно, Крафт мог засидеться у Дергачева, и тогда где же мне его ждать? К Дергачеву я не трусил, но идти не хотел, несмотря на то что Ефим тащил меня туда уже третий раз. И при этом «трусишь» всегда произносил с прескверной улыбкой на мой счет. Тут была не трусость, объявляю заранее, а если я боялся, то совсем
другого. На этот раз пойти решился; это тоже было в
двух шагах. Дорогой я спросил Ефима, все ли еще он держит намерение бежать в Америку?
— Сделайте одолжение, — прибавила тотчас же довольно миловидная молоденькая женщина, очень скромно одетая, и, слегка поклонившись мне, тотчас же вышла. Это была жена его, и, кажется, по виду она тоже спорила, а ушла теперь кормить ребенка. Но в комнате оставались еще
две дамы — одна очень небольшого роста, лет двадцати, в черном платьице и тоже не из дурных, а
другая лет тридцати, сухая и востроглазая. Они сидели, очень слушали, но в разговор не вступали.
Впрочем, у него, видите ли, умер ребенок, то есть, в сущности,
две девочки, обе одна за
другой, в скарлатине…
Сомнения нет, что намерения стать Ротшильдом у них не было: это были лишь Гарпагоны или Плюшкины в чистейшем их виде, не более; но и при сознательном наживании уже в совершенно
другой форме, но с целью стать Ротшильдом, — потребуется не меньше хотения и силы воли, чем у этих
двух нищих.
Это было очень трудное испытание, но через
два с лишком года, при приезде в Петербург, у меня в кармане, кроме
других денег, было семьдесят рублей, накопленных единственно из этого сбережения.
Я бросился к двери и отворил; разом со мной отворилась и
другая дверь в конце коридора, хозяйкина, как узнал я после, откуда выглянули
две любопытные головы.
С англичанином, как вы знаете, знакомство завязать трудно; но вот через
два месяца, кончив срок лечения, мы все в области гор, всходим компанией, с остроконечными палками, на гору, ту или
другую, все равно.
Эти
две комнаты были точь-в-точь
две канареечные клетки, одна к
другой приставленные, одна
другой меньше, в третьем этаже и окнами на двор.
Это были
две дамы, и обе громко говорили, но каково же было мое изумление, когда я по голосу узнал в одной Татьяну Павловну, а в
другой — именно ту женщину, которую всего менее приготовлен был теперь встретить, да еще при такой обстановке!
Вскочила это она, кричит благим матом, дрожит: „Пустите, пустите!“ Бросилась к дверям, двери держат, она вопит; тут подскочила давешняя, что приходила к нам, ударила мою Олю
два раза в щеку и вытолкнула в дверь: „Не стоишь, говорит, ты, шкура, в благородном доме быть!“ А
другая кричит ей на лестницу: „Ты сама к нам приходила проситься, благо есть нечего, а мы на такую харю и глядеть-то не стали!“ Всю ночь эту она в лихорадке пролежала, бредила, а наутро глаза сверкают у ней, встанет, ходит: „В суд, говорит, на нее, в суд!“ Я молчу: ну что, думаю, тут в суде возьмешь, чем докажешь?
— Не знаю; не берусь решать, верны ли эти
два стиха иль нет. Должно быть, истина, как и всегда, где-нибудь лежит посредине: то есть в одном случае святая истина, а в
другом — ложь. Я только знаю наверно одно: что еще надолго эта мысль останется одним из самых главных спорных пунктов между людьми. Во всяком случае, я замечаю, что вам теперь танцевать хочется. Что ж, и потанцуйте: моцион полезен, а на меня как раз сегодня утром ужасно много дела взвалили… да и опоздал же я с вами!
— Mon ami, как я рад, как я рад… Мы обо всем этом после. Кстати, вот тут в портфеле у меня
два письма: одно нужно завезти и объясниться лично,
другое в банк — и там тоже…
— Придете, и тогда… тогда
другой разговор. Будет главный разговор.
Две тысячи, помните!
За игорным столом приходилось даже иногда говорить кой с кем; но раз я попробовал на
другой день, тут же в комнатах, раскланяться с одним господчиком, с которым не только говорил, но даже и смеялся накануне, сидя рядом, и даже
две карты ему угадал, и что ж — он совершенно не узнал меня.
О
друг мой, она сказала всего только
два слова, но это… это было вроде великолепнейшего стихотворения.
Князь, воротившись с игры, написал в ту же ночь
два письма — одно мне, а
другое в тот прежний его полк, в котором была у него история с корнетом Степановым.
Таким образом, мы хотя и просидели весь обед за одним столом, но были разделены на
две группы: рябой с Ламбертом, ближе к окну, один против
другого, и я рядом с засаленным Андреевым, а напротив меня — Тришатов.
Ну где же прежде нам было бы понять
друг друга, когда я и сам-то понял себя самого — лишь сегодня, в пять часов пополудни, ровно за
два часа до смерти Макара Ивановича.
С ним бы я тотчас же все порешил — я это чувствовал; мы поняли бы один
другого с
двух слов!
Я тотчас же пошлю к князю В—му и к Борису Михайловичу Пелищеву, его
друзьям с детства; оба — почтенные влиятельные в свете лица, и, я знаю это, они уже
два года назад с негодованием отнеслись к некоторым поступкам его безжалостной и жадной дочери.
Неточные совпадения
Он в том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, // В окно смотрел и мух давил. // Всё было просто: пол дубовый, //
Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; // В одном нашел тетрадь расхода, // В
другом наливок целый строй, // Кувшины с яблочной водой // И календарь осьмого года: // Старик, имея много дел, // В иные книги не глядел.
Но в них не видно перемены; // Всё в них на старый образец: // У тетушки княжны Елены // Всё тот же тюлевый чепец; // Всё белится Лукерья Львовна, // Всё то же лжет Любовь Петровна, // Иван Петрович так же глуп, // Семен Петрович так же скуп, // У Пелагеи Николавны // Всё тот же
друг мосье Финмуш, // И тот же шпиц, и тот же муж; // А он, всё клуба член исправный, // Всё так же смирен, так же глух // И так же ест и пьет за
двух.
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А то, мой
друг, суди ты сам: //
Два раза заглянул, а там // Уж к ним и носу не покажешь. // Да вот… какой же я болван! // Ты к ним на той неделе зван. —
«Так ты женат! не знал я ране! // Давно ли?» — «Около
двух лет». — // «На ком?» — «На Лариной». — «Татьяне!» // «Ты ей знаком?» — «Я им сосед». — // «О, так пойдем же». Князь подходит // К своей жене и ей подводит // Родню и
друга своего. // Княгиня смотрит на него… // И что ей душу ни смутило, // Как сильно ни была она // Удивлена, поражена, // Но ей ничто не изменило: // В ней сохранился тот же тон, // Был так же тих ее поклон.
Вот пистолеты уж блеснули, // Гремит о шомпол молоток. // В граненый ствол уходят пули, // И щелкнул в первый раз курок. // Вот порох струйкой сероватой // На полку сыплется. Зубчатый, // Надежно ввинченный кремень // Взведен еще. За ближний пень // Становится Гильо смущенный. // Плащи бросают
два врага. // Зарецкий тридцать
два шага // Отмерил с точностью отменной, //
Друзей развел по крайний след, // И каждый взял свой пистолет.