Неточные совпадения
Я действительно был в некотором беспокойстве. Конечно, я не привык к обществу, даже к какому бы ни было. В гимназии я с товарищами был на
ты, но ни с кем почти не был товарищем, я сделал себе угол и жил в углу. Но не это смущало меня. На всякий случай я
дал себе слово не входить в споры и говорить только самое необходимое, так чтоб никто не мог обо мне ничего заключить; главное — не спорить.
Ты так хочешь жить и так жаждешь жить, что
дай, кажется,
тебе три жизни,
тебе и тех будет мало: это у
тебя на лице написано; ну, а такие большею частью добряки.
— Вот мама посылает
тебе твои шестьдесят рублей и опять просит извинить ее за то, что сказала про них Андрею Петровичу, да еще двадцать рублей.
Ты дал вчера за содержание свое пятьдесят; мама говорит, что больше тридцати с
тебя никак нельзя взять, потому что пятидесяти на
тебя не вышло, и двадцать рублей посылает сдачи.
— Да, просто, просто, но только один уговор: если когда-нибудь мы обвиним друг друга, если будем в чем недовольны, если сделаемся сами злы, дурны, если даже забудем все это, — то не забудем никогда этого дня и вот этого самого часа!
Дадим слово такое себе.
Дадим слово, что всегда припомним этот день, когда мы вот шли с
тобой оба рука в руку, и так смеялись, и так нам весело было… Да? Ведь да?
«Да
ты дай только соврать — посмотри, как хорошо выйдет».
Во-первых, это покажет твою деликатность, а во-вторых, за это
тебе тоже
дадут соврать — две огромных выгоды — разом.
— Хохоча над
тобой, сказал! — вдруг как-то неестественно злобно подхватила Татьяна Павловна, как будто именно от меня и ждала этих слов. — Да деликатный человек, а особенно женщина, из-за одной только душевной грязи твоей в омерзение придет. У
тебя пробор на голове, белье тонкое, платье у француза сшито, а ведь все это — грязь!
Тебя кто обшил,
тебя кто кормит,
тебе кто деньги, чтоб на рулетках играть,
дает? Вспомни, у кого
ты брать не стыдишься?
Я ему уже два месяца не
даю согласия, но сегодня я сказала ему: да, выйду за
тебя.
— Нет, мой друг, я сказал, что я в стороне… То есть я
дал полное согласие. И будь уверен, мой милый мальчик, что я
тебя слишком люблю. Но Катерина Николаевна слишком, слишком настоятельно потребовала… А, да вот!
— Ах черт… Чего он! — ворчит с своей кровати Ламберт, — постой, я
тебе! Спать не
дает… — Он вскакивает наконец с постели, подбегает ко мне и начинает рвать с меня одеяло, но я крепко-крепко держусь за одеяло, в которое укутался с головой.
— Да и прыткий, ух какой, — улыбнулся опять старик, обращаясь к доктору, — и в речь не даешься;
ты погоди,
дай сказать: лягу, голубчик, слышал, а по-нашему это вот что: «Коли ляжешь, так, пожалуй, уж и не встанешь», — вот что, друг, у меня за хребтом стоит.
— Э, я их скоро пр-рогоню в шею! Больше стоят, чем
дают… Пойдем, Аркадий! Я опоздал. Там меня ждет один тоже… нужный человек… Скотина тоже… Это все — скоты! Шу-ше-хга, шу-шехга! — прокричал он вновь и почти скрежетнул зубами; но вдруг окончательно опомнился. — Я рад, что
ты хоть наконец пришел. Alphonsine, ни шагу из дому! Идем.
— Это потому, что
ты после обеда, а это — милютинская лавка; мы устриц есть не будем, а я
тебе дам шампанского…
— А ведь
ты их боишься? — продолжал я дразнить его (и уж наверно был тогда гаже его самого). — Андреев сбил с
тебя шляпу, а
ты ему двадцать пять рублей за то
дал.
— Сам знаешь — чем.
Ты без меня как духгак и наверно будешь глуп, а я бы
тебе дал тридцать тысяч, и мы бы взяли пополам, и
ты сам знаешь — как. Ну кто
ты такой, посмотри: у
тебя ничего нет — ни имени, ни фамилии, а тут сразу куш; а имея такие деньги, можешь знаешь как начать карьеру!
— Вот что, Аркадий: если бы мне осмелился такой, как Бьоринг, наговорить ругательств и ударить при
даме, которую я обожаю, то я б и не знаю что сделал! А
ты стерпел, и я гнушаюсь
тобой:
ты — тряпка!
Я во всех этих делах все тонкости знаю, и
тебе все приданое
дадут, и
ты — богач с карьерой!
Я
тебе дам тридцать тысяч — пусть, но я
тебя чище и выше…
— И
ты прав. Я догадался о том, когда уже было все кончено, то есть когда она
дала позволение. Но оставь об этом. Дело не сладилось за смертью Лидии, да, может, если б и осталась в живых, то не сладилось бы, а маму я и теперь не пускаю к ребенку. Это — лишь эпизод. Милый мой, я давно
тебя ждал сюда. Я давно мечтал, как мы здесь сойдемся; знаешь ли, как давно? — уже два года мечтал.
Дай мне посмотреть на
тебя: сядь вот так, чтоб я твое лицо видел.
— На, читай!
Ты непременно должен все узнать… и зачем
ты так много
дал мне перерыть в этой старой дребедени!.. Я только осквернил и озлобил сердце!..
— Придет, Софья, придет! Не беспокойся! — вся дрожа в ужасном припадке злобы, злобы зверской, прокричала Татьяна. — Ведь слышала, сам обещал воротиться!
дай ему, блажнику, еще раз, последний, погулять-то. Состарится — кто ж его тогда, в самом деле, безногого-то нянчить будет, кроме
тебя, старой няньки? Так ведь прямо сам и объявляет, не стыдится…
—
Дай же мне свое великое слово, что не вбежишь к ним и не закричишь, коли я
тебя там поставлю?
—
Давай,
давай письмо сейчас, клади сейчас сюда письмо на стол! Да
ты лжешь, может быть?
Неточные совпадения
Дай оглянусь. Простите ж, сени, // Где дни мои текли в глуши, // Исполнены страстей и лени // И снов задумчивой души. // А
ты, младое вдохновенье, // Волнуй мое воображенье, // Дремоту сердца оживляй, // В мой угол чаще прилетай, // Не
дай остыть душе поэта, // Ожесточиться, очерстветь // И наконец окаменеть // В мертвящем упоенье света, // В сем омуте, где с вами я // Купаюсь, милые друзья!
И вот ввели в семью чужую… // Да
ты не слушаешь меня…» — // «Ах, няня, няня, я тоскую, // Мне тошно, милая моя: // Я плакать, я рыдать готова!..» — // «Дитя мое,
ты нездорова; // Господь помилуй и спаси! // Чего
ты хочешь, попроси… //
Дай окроплю святой водою, //
Ты вся горишь…» — «Я не больна: // Я… знаешь, няня… влюблена». // «Дитя мое, Господь с
тобою!» — // И няня девушку с мольбой // Крестила дряхлою рукой.
Кто б ни был
ты, о мой читатель, // Друг, недруг, я хочу с
тобой // Расстаться нынче как приятель. // Прости. Чего бы
ты за мной // Здесь ни искал в строфах небрежных, // Воспоминаний ли мятежных, // Отдохновенья ль от трудов, // Живых картин, иль острых слов, // Иль грамматических ошибок, //
Дай Бог, чтоб в этой книжке
ты // Для развлеченья, для мечты, // Для сердца, для журнальных сшибок // Хотя крупицу мог найти. // За сим расстанемся, прости!
Прости ж и
ты, мой спутник странный, // И
ты, мой верный идеал, // И
ты, живой и постоянный, // Хоть малый труд. Я с вами знал // Всё, что завидно для поэта: // Забвенье жизни в бурях света, // Беседу сладкую друзей. // Промчалось много, много дней // С тех пор, как юная Татьяна // И с ней Онегин в смутном сне // Явилися впервые мне — // И
даль свободного романа // Я сквозь магический кристалл // Еще не ясно различал.
Но здесь с победою поздравим // Татьяну милую мою // И в сторону свой путь направим, // Чтоб не забыть, о ком пою… // Да кстати, здесь о том два слова: // Пою приятеля младого // И множество его причуд. // Благослови мой долгий труд, // О
ты, эпическая муза! // И, верный посох мне вручив, // Не
дай блуждать мне вкось и вкрив. // Довольно. С плеч долой обуза! // Я классицизму отдал честь: // Хоть поздно, а вступленье есть.