Неточные совпадения
Женщина, то есть
дама, — я об
дамах говорю — так и прет на
вас прямо, даже не замечая
вас, точно
вы уж так непременно и обязаны отскочить и уступить дорогу.
— Совсем нет, не приписывайте мне глупостей. Мама, Андрей Петрович сейчас похвалил меня за то, что я засмеялся;
давайте же смеяться — что так сидеть! Хотите, я
вам про себя анекдоты стану рассказывать? Тем более что Андрей Петрович совсем ничего не знает из моих приключений.
Тушар вдруг спохватился, что мало взял денег, и с «достоинством» объявил
вам в письме своем, что в заведении его воспитываются князья и сенаторские дети и что он считает ниже своего заведения держать воспитанника с таким происхождением, как я, если ему не
дадут прибавки.
Мама, у меня на совести уже восемь лет, как
вы приходили ко мне одна к Тушару посетить меня и как я
вас тогда принял, но теперь некогда об этом, Татьяна Павловна не
даст рассказать.
— Нет-с, я ничего не принимал у Ахмаковой. Там, в форштадте, был доктор Гранц, обремененный семейством, по полталера ему платили, такое там у них положение на докторов, и никто-то его вдобавок не знал, так вот он тут был вместо меня… Я же его и посоветовал, для мрака неизвестности.
Вы следите? А я только практический совет один
дал, по вопросу Версилова-с, Андрея Петровича, по вопросу секретнейшему-с, глаз на глаз. Но Андрей Петрович двух зайцев предпочел.
Вы смеетесь, Катерина Николаевна, вероятно, над моей фигурой; да, Бог не
дал мне фигуры, как у ваших адъютантов.
Входит барыня: видим, одета уж очень хорошо, говорит-то хоть и по-русски, но немецкого как будто выговору: „
Вы, говорит, публиковались в газете, что уроки
даете?“ Так мы ей обрадовались тогда, посадили ее, смеется так она ласково: „Не ко мне, говорит, а у племянницы моей дети маленькие; коли угодно, пожалуйте к нам, там и сговоримся“.
Я
дал слово, в ту же ночь, к
вам не ходить никогда и пришел к
вам вчера поутру только со зла, понимаете
вы: со зла.
—
Вы мне только не
дали договорить, — внушительно ответил он.
Понравилось: «Э,
дать ему все, что потребует!» Ну и оставили; что ж бы,
вы думали, он сделал?
— Это — не его наследство; он деньги должен и еще другое должен. Мало наследства. Я
вам дам без процентов.
— Бесится. Теперь, стало быть, Ахмакова — пас. Он тут плиэ проиграл. Теперь у него одна Анна Андреевна. Я
вам две тысячи
дам… без процентов и без векселя.
— На
вас платье с Большой Миллионной; надо денег, надо деньги; у меня деньги лучше, чем у него. Я больше, чем две тысячи,
дам…
Я знал в Москве одну
даму, отдаленно, я смотрел из угла: она была почти так же прекрасна собою, как
вы, но она не умела так же смеяться, и лицо ее, такое же привлекательное, как у
вас, — теряло привлекательность; у
вас же ужасно привлекает… именно этою способностью…
Когда я выговорил про
даму, что «она была прекрасна собою, как
вы», то я тут схитрил: я сделал вид, что у меня вырвалось нечаянно, так что как будто я и не заметил; я очень знал, что такая «вырвавшаяся» похвала оценится выше женщиной, чем какой угодно вылощенный комплимент. И как ни покраснела Анна Андреевна, а я знал, что ей это приятно. Да и
даму эту я выдумал: никакой я не знал в Москве; я только чтоб похвалить Анну Андреевну и сделать ей удовольствие.
— Я
вам сам дверь отворю, идите, но знайте: я принял одно огромное решение; и если
вы захотите
дать свет моей душе, то воротитесь, сядьте и выслушайте только два слова. Но если не хотите, то уйдите, и я
вам сам дверь отворю!
Постойте, Катерина Николаевна, еще минутку не говорите, а
дайте мне все докончить: я все время, как к
вам ходил, все это время подозревал, что
вы для того только и ласкали меня, чтоб из меня выпытать это письмо, довести меня до того, чтоб я признался…
Проходила сейчас мимо
вас, подумала: «
Дай зайду к нему; он всех добрее и тогда был при том».
— Я
вам — не товарищ! Я
вам давал, да не для того, а
вы сами знаете для чего.
—
Вы не могли брать в зачет версиловских без его позволения, и я не мог
вам давать его деньги без его позволения… Я
вам свои
давал; и
вы знали; знали и брали; а я терпел ненавистную комедию в своем доме!
— Что такое я знал? Какая комедия? За что же
вы мне
давали?
— Это-то и возродило меня к новой жизни. Я
дал себе слово переделать себя, переломить жизнь, заслужить перед собой и перед нею, и — вот у нас чем кончилось! Кончилось тем, что мы с
вами ездили здесь на рулетки, играли в банк; я не выдержал перед наследством, обрадовался карьере, всем этим людям, рысакам… я мучил Лизу — позор!
— Нет, это — не мечта. Он был у меня сегодня и объяснил подробнее. Акции эти давно в ходу и еще будут пущены в ход, но, кажется, где-то уж начали попадаться. Конечно, я в стороне, но «ведь, однако же,
вы тогда изволили
дать это письмецо-с», — вот что мне сказал Стебельков.
Я уже предупредил
вас с самого начала, что весь вопрос относительно этой
дамы, то есть о письме вашем, собственно, к генеральше Ахмаковой долженствует, при нашем теперешнем объяснении, быть устранен окончательно;
вы же все возвращаетесь.
— Qu'est que ça qu'une dame russe sur les eaux minerales et… où est donc votre jolie montre, que Lambert vous a donne? [Что такое русская
дама на минеральных водах… и где же красивые часы, что
вам подарил Ламберт? (франц.)] — обратилась она вдруг к младшему.
— Этому надо положить конец! — еще раздражительнее продолжал Ламберт. — Я
вам, молодой мой друг, не для того покупаю платье и
даю прекрасные вещи, чтоб
вы на вашего длинного друга тратили… Какой это галстух
вы еще купили?
— Это он, чтоб только получить деньги!
Вы получите еще семь рублей, слышите, после обеда — только
дайте дообедать, не срамите, — проскрежетал ему Ламберт.
— Я ценю наши бывшие встречи; мне в
вас дорог юноша, и даже, может быть, эта самая искренность… Я ведь — пресерьезный характер. Я — самый серьезный и нахмуренный характер из всех современных женщин, знайте это… ха-ха-ха! Мы еще наговоримся, а теперь я немного не по себе, я взволнована и… кажется, у меня истерика. Но наконец-то, наконец-то
даст он и мне жить на свете!
— Нет, видите, Долгорукий, я перед всеми дерзок и начну теперь кутить. Мне скоро сошьют шубу еще лучше, и я буду на рысаках ездить. Но я буду знать про себя, что я все-таки у
вас не сел, потому что сам себя так осудил, потому что перед
вами низок. Это все-таки мне будет приятно припомнить, когда я буду бесчестно кутить. Прощайте, ну, прощайте. И руки
вам не
даю; ведь Альфонсинка же не берет моей руки. И, пожалуйста, не догоняйте меня, да и ко мне не ходите; у нас контракт.
— Он у себя дома, я
вам сказала. В своем вчерашнем письме к Катерине Николаевне, которое я передала, он просил у ней, во всяком случае, свидания у себя на квартире, сегодня, ровно в семь часов вечера. Та
дала обещание.
— Oui, oui, — поддакивала она мне, — c'est une honte! Une dame… Oh, vous êtes genereux, vous! Soyez tranquille, je ferai voir raisoambert… [Да, да… это позор!
Даму… О, как
вы благородны! Не беспокойтесь, я сумею образумить Ламберта… (франц.)]
— Однако кушайте ваш чай, и если
дадите и мне чашку, то и я выпью с
вами.
— Что бы
вы ни говорили, я не могу, — произнес я с видом непоколебимого решения, — я могу только заплатить
вам такою же искренностью и объяснить
вам мои последние намерения: я передам, в самом непродолжительном времени, это роковое письмо Катерине Николаевне в руки, но с тем, чтоб из всего, теперь случившегося, не делать скандала и чтоб она
дала заранее слово, что не помешает вашему счастью. Вот все, что я могу сделать.
— Боже! — вскричал я, подымая его и сажая на кровать, — да
вы и мне, наконец, не верите;
вы думаете, что и я в заговоре? Да я
вас здесь никому тронуть пальцем не
дам!
Вы дали себе, так сказать, сознательный отчет о первых, бурных и рискованных, шагах ваших на жизненном поприще.