Неточные совпадения
Сведения об
этой, столь рано его оставившей, супруге довольно у меня неполны и теряются
в моих материалах; да и много из частных обстоятельств жизни Версилова от меня ускользнуло, до того он был всегда со мною горд, высокомерен, замкнут и небрежен, несмотря,
минутами, на поражающее как бы смирение его передо мною.
Я уже знал ее лицо по удивительному портрету, висевшему
в кабинете князя; я изучал
этот портрет весь
этот месяц. При ней же я провел
в кабинете
минуты три и ни на одну секунду не отрывал глаз от ее лица. Но если б я не знал портрета и после
этих трех
минут спросили меня: «Какая она?» — я бы ничего не ответил, потому что все у меня заволоклось.
Я не выстоял и десяти
минут, подвинулся было к подушке, потом к шкатулке, но
в решительную
минуту каждый раз осекался: предметы
эти казались мне совсем невозможными.
— Нынешнее время, — начал он сам, помолчав
минуты две и все смотря куда-то
в воздух, — нынешнее время —
это время золотой средины и бесчувствия, страсти к невежеству, лени, неспособности к делу и потребности всего готового. Никто не задумывается; редко кто выжил бы себе идею.
— Вам очень дорог
этот человек? — спросил Крафт с видимым и большим участием, которое я прочел на его лице
в ту
минуту.
— Если б у меня был револьвер, я бы прятал его куда-нибудь под замок. Знаете, ей-Богу, соблазнительно! Я, может быть, и не верю
в эпидемию самоубийств, но если торчит вот
это перед глазами — право, есть
минуты, что и соблазнит.
Сознание, что
это я сам Ротшильд, даже веселило бы меня
в ту
минуту.
Бывали
минуты, когда Версилов громко проклинал свою жизнь и участь из-за
этого кухонного чада, и
в этом одном я ему вполне сочувствовал; я тоже ненавижу
эти запахи, хотя они и не проникали ко мне: я жил вверху
в светелке, под крышей, куда подымался по чрезвычайно крутой и скрипучей лесенке.
— Он мне напомнил! И признаюсь,
эти тогдашние несколько дней
в Москве, может быть, были лучшей
минутой всей жизни моей! Мы все еще тогда были так молоды… и все тогда с таким жаром ждали… Я тогда
в Москве неожиданно встретил столько… Но продолжай, мой милый: ты очень хорошо сделал на
этот раз, что так подробно напомнил…
— Друг мой, я с тобой согласен во всем вперед; кстати, ты о плече слышал от меня же, а стало быть,
в сию
минуту употребляешь во зло мое же простодушие и мою же доверчивость; но согласись, что
это плечо, право, было не так дурно, как оно кажется с первого взгляда, особенно для того времени; мы ведь только тогда начинали. Я, конечно, ломался, но я ведь тогда еще не знал, что ломаюсь. Разве ты, например, никогда не ломаешься
в практических случаях?
А разозлился я вдруг и выгнал его действительно, может быть, и от внезапной догадки, что он пришел ко мне, надеясь узнать: не осталось ли у Марьи Ивановны еще писем Андроникова? Что он должен был искать
этих писем и ищет их —
это я знал. Но кто знает, может быть тогда, именно
в ту
минуту, я ужасно ошибся! И кто знает, может быть, я же,
этою же самой ошибкой, и навел его впоследствии на мысль о Марье Ивановне и о возможности у ней писем?
Ошибаться я не мог: я слышал
этот звучный, сильный, металлический голос вчера, правда всего три
минуты, но он остался
в моей душе.
Я вовсе не читателю задаю
этот вопрос, я только представляю себе
эту тогдашнюю
минуту, и совершенно не
в силах даже и теперь объяснить, каким образом случилось, что я вдруг бросился за занавеску и очутился
в спальне Татьяны Павловны.
Этот предсмертный дневник свой он затеял еще третьего дня, только что воротился
в Петербург, еще до визита к Дергачеву; после же моего ухода вписывал
в него каждые четверть часа; самые же последние три-четыре заметки записывал
в каждые пять
минут.
— Да? Так я и подумал. Вообразите же, то дело, про которое давеча здесь говорил Версилов, — что помешало ему вчера вечером прийти сюда убедить
эту девушку, —
это дело вышло именно через
это письмо. Версилов прямо, вчера же вечером, отправился к адвокату князя Сокольского, передал ему
это письмо и отказался от всего выигранного им наследства.
В настоящую
минуту этот отказ уже облечен
в законную форму. Версилов не дарит, но признает
в этом акте полное право князей.
«И к чему все
эти прежние хмурости, — думал я
в иные упоительные
минуты, — к чему
эти старые больные надрывы, мое одинокое и угрюмое детство, мои глупые мечты под одеялом, клятвы, расчеты и даже „идея“?
Они оставались там
минут десять совсем не слышно и вдруг громко заговорили. Заговорили оба, но князь вдруг закричал, как бы
в сильном раздражении, доходившем до бешенства. Он иногда бывал очень вспыльчив, так что даже я спускал ему. Но
в эту самую
минуту вошел лакей с докладом; я указал ему на их комнату, и там мигом все затихло. Князь быстро вышел с озабоченным лицом, но с улыбкой; лакей побежал, и через полминуты вошел к князю гость.
— О, я не вам! — быстро ответил я, но уж Стебельков непозволительно рассмеялся, и именно, как объяснилось после, тому, что Дарзан назвал меня князем. Адская моя фамилия и тут подгадила. Даже и теперь краснею от мысли, что я, от стыда конечно, не посмел
в ту
минуту поднять
эту глупость и не заявил вслух, что я — просто Долгорукий.
Это случилось еще
в первый раз
в моей жизни. Дарзан
в недоумении глядел на меня и на смеющегося Стебелькова.
К счастью,
в эту самую
минуту встал Нащокин, чтоб уходить; он протянул руку и Дарзану.
Кто не поверит, тому я отвечу, что
в ту
минуту по крайней мере, когда я брал у него
эти деньги, я был твердо уверен, что если захочу, то слишком могу достать и из другого источника.
Раз там, за границей,
в одну шутливую
минуту, она действительно сказала князю: «может быть»,
в будущем; но что же
это могло означать, кроме лишь легкого слова?
То есть я и солгал, потому что документ был у меня и никогда у Крафта, но
это была лишь мелочь, а
в самом главном я не солгал, потому что
в ту
минуту, когда лгал, то дал себе слово сжечь
это письмо
в тот же вечер.
Теперь должно все решиться, все объясниться, такое время пришло; но постойте еще немного, не говорите, узнайте, как я смотрю сам на все
это, именно сейчас,
в теперешнюю
минуту; прямо говорю: если
это и так было, то я не рассержусь… то есть я хотел сказать — не обижусь, потому что
это так естественно, я ведь понимаю.
Я до сих пор не понимаю, что у него тогда была за мысль, но очевидно, он
в ту
минуту был
в какой-то чрезвычайной тревоге (вследствие одного известия, как сообразил я после). Но
это слово «он тебе все лжет» было так неожиданно и так серьезно сказано и с таким странным, вовсе не шутливым выражением, что я весь как-то нервно вздрогнул, почти испугался и дико поглядел на него; но Версилов поспешил рассмеяться.
Теперь мне понятно: он походил тогда на человека, получившего дорогое, любопытное и долго ожидаемое письмо и которое тот положил перед собой и нарочно не распечатывает, напротив, долго вертит
в руках, осматривает конверт, печать, идет распорядиться
в другую комнату, отдаляет, одним словом, интереснейшую
минуту, зная, что она ни за что не уйдет от него, и все
это для большей полноты наслаждения.
Владей он тогда собой более, именно так, как до той
минуты владел, он не сделал бы мне
этого вопроса о документе; если же сделал, то наверно потому, что сам был
в исступлении.
Это никому не будет известно, так и умрет, но довольно и того, что
это мне известно и что я
в такую
минуту был способен на благороднейшее мгновение!
Да,
эта последняя мысль вырвалась у меня тогда, и я даже не заметил ее. Вот какие мысли, последовательно одна за другой, пронеслись тогда
в моей голове, и я был чистосердечен тогда с собой: я не лукавил, не обманывал сам себя; и если чего не осмыслил тогда
в ту
минуту, то потому лишь, что ума недостало, а не из иезуитства пред самим собой.
Главное, я тогда еще не знал наверно, что Афердов — вор; я тогда еще и фамилию его не знал, так что
в ту
минуту действительно мог подумать, что я ошибся и что
эти три сторублевые не были
в числе тех, которые мне сейчас отсчитали.
Колокол ударял твердо и определенно по одному разу
в две или даже
в три секунды, но
это был не набат, а какой-то приятный, плавный звон, и я вдруг различил, что
это ведь — звон знакомый, что звонят у Николы,
в красной церкви напротив Тушара, —
в старинной московской церкви, которую я так помню, выстроенной еще при Алексее Михайловиче, узорчатой, многоглавой и «
в столпах», — и что теперь только что
минула Святая неделя и на тощих березках
в палисаднике тушаровского дома уже трепещут новорожденные зелененькие листочки.
Все
это произошло, впрочем, по крайней мере с одной стороны,
в высшей степени натурально: он просто возвращался с одного ночного своего занятия (какого — объяснится потом), полупьяный, и
в переулке, остановясь у ворот на одну
минуту, увидел меня.
Конечно, я и тогда твердо знал, что не пойду странствовать с Макаром Ивановичем и что сам не знаю,
в чем состояло
это новое стремление, меня захватившее, но одно слово я уже произнес, хотя и
в бреду: «
В них нет благообразия!» — «Конечно, думал я
в исступлении, с
этой минуты я ищу „благообразия“, а у них его нет, и за то я оставлю их».
Но я как бы сказал себе вдруг
в ту
минуту: «Если спрошу хоть одно слово
в объяснение, то опять ввяжусь
в этот мир и никогда не порешу с ним».
Макар Иванович, как я с первого взгляда заметил, состоял уже с ним
в теснейших приятельских отношениях; мне
это в тот же миг не понравилось; а впрочем, и я, конечно, был очень скверен
в ту
минуту.
А может быть и то, что Ламберт совсем не хитрил с
этою девицею, даже ни
минуты, а так-таки и брякнул с первого слова: «Mademoiselle, или оставайтесь старой девой, или становитесь княгиней и миллионщицей: вот документ, а я его у подростка выкраду и вам передам… за вексель от вас
в тридцать тысяч».
Представьте: мне теперь, вот
в эту самую
минуту, как я пишу, кажется, что я уже тогда знал во всех подробностях, зачем я рвался к нему, тогда как, опять-таки, я еще ничего не знал.
Разумеется, все бы
это обошлось потом само собой и обвенчалась бы она несомненно и сама без приказаний и колебаний, но
в настоящую
минуту она так была оскорблена тем, кого любила, и так унижена была
этою любовью даже
в собственных глазах своих, что решиться ей было трудно.
Но она уже прочла
в лице моем, что я «знаю». Я быстро неудержимо обнял ее, крепко, крепко! И
в первый раз только я постиг
в ту
минуту, во всей силе, какое безвыходное, бесконечное горе без рассвета легло навек над всей судьбой
этой… добровольной искательницы мучений!
У крыльца ждал его лихач-рысак. Мы сели; но даже и во весь путь он все-таки не мог прийти
в себя от какой-то ярости на
этих молодых людей и успокоиться. Я дивился, что
это так серьезно, и тому еще, что они так к Ламберту непочтительны, а он чуть ли даже не трусит перед ними. Мне, по въевшемуся
в меня старому впечатлению с детства, все казалось, что все должны бояться Ламберта, так что, несмотря на всю мою независимость, я, наверно,
в ту
минуту и сам трусил Ламберта.
— Ну вот еще! Но довольно, довольно! я вам прощаю, только перестаньте об
этом, — махнула она опять рукой, уже с видимым нетерпением. — Я — сама мечтательница, и если б вы знали, к каким средствам
в мечтах прибегаю
в минуты, когда во мне удержу нет! Довольно, вы меня все сбиваете. Я очень рада, что Татьяна Павловна ушла; мне очень хотелось вас видеть, а при ней нельзя было бы так, как теперь, говорить. Мне кажется, я перед вами виновата
в том, что тогда случилось. Да? Ведь да?
Я решил прождать еще только одну
минуту или по возможности даже менее
минуты, а там — непременно уйти. Главное, я был одет весьма прилично: платье и пальто все-таки были новые, а белье совершенно свежее, о чем позаботилась нарочно для
этого случая сама Марья Ивановна. Но про
этих лакеев я уже гораздо позже и уже
в Петербурге наверно узнал, что они, чрез приехавшего с Версиловым слугу, узнали еще накануне, что «придет, дескать, такой-то, побочный брат и студент». Про
это я теперь знаю наверное.
Минута прошла. Странное
это ощущение, когда решаешься и не можешь решиться. «Уйти или нет, уйти или нет?» — повторял я каждую секунду почти
в ознобе; вдруг показался уходивший докладывать слуга.
В руках у него, между пальцами, болтались четыре красных кредитки, сорок рублей.
—
Это вы так не смеете!
Это если б я барину тотчас доложил, то вас сию же
минуту при записке можно
в участок препроводить. А замахиваться руками не смеете…
— Вы — интриганка! Вам нужны его деньги! С
этой минуты вы опозорили себя
в обществе и будете отвечать перед судом!..
Это была одна из тех
минут, которые, может быть, случаются и у каждого, но приходят лишь раз какой-нибудь
в жизни.
Вот почему Марья, как услышала давеча, что
в половине двенадцатого Катерина Николаевна будет у Татьяны Павловны и что буду тут и я, то тотчас же бросилась из дому и на извозчике прискакала с
этим известием к Ламберту. Именно про это-то она и должна была сообщить Ламберту —
в том и заключалась услуга. Как раз у Ламберта
в ту
минуту находился и Версилов.
В один миг Версилов выдумал
эту адскую комбинацию. Говорят, что сумасшедшие
в иные
минуты ужасно бывают хитры.