О mon cher, этот детский вопрос
в наше время просто страшен: покамест эти золотые головки, с кудрями и с невинностью, в первом детстве, порхают перед тобой и смотрят на тебя, с их светлым смехом и светлыми глазками, — то точно ангелы Божии или прелестные птички; а потом… а потом случается, что лучше бы они и не вырастали совсем!
Положение нашего романиста в таком случае было б совершенно определенное: он не мог бы писать в другом роде, как в историческом, ибо красивого типа уже нет
в наше время, а если и остались остатки, то, по владычествующему теперь мнению, не удержали красоты за собою.
Неточные совпадения
Все эти
наши толки о соседках я припоминаю ввиду последствий; у самих же соседок за дверью
в это
время царствовала мертвая тишина.
Я именно и уважаю тебя за то, что ты смог,
в наше прокислое
время, завести
в душе своей какую-то там «свою идею» (не беспокойся, я очень запомнил).
Предупрежу тоже, что князь
в то же
время и ко мне изменился, даже слишком видимо; оставались лишь какие-то мертвые формы первоначальной
нашей, почти горячей, дружбы.
Он вынул платок, как бы опять собираясь заплакать. Он был сильно потрясен и, кажется,
в одном из самых своих дурных «состояний»,
в каких я мог его запомнить за все
время нашего знакомства. Обыкновенно и даже почти всегда он бывал несравненно свежее и бодрее.
Я долго терпел, но наконец вдруг прорвался и заявил ему при всех
наших, что он напрасно таскается, что я вылечусь совсем без него, что он, имея вид реалиста, сам весь исполнен одних предрассудков и не понимает, что медицина еще никогда никого не вылечила; что, наконец, по всей вероятности, он грубо необразован, «как и все теперь у нас техники и специалисты, которые
в последнее
время так подняли у нас нос».
— Не то что смерть этого старика, — ответил он, — не одна смерть; есть и другое, что попало теперь
в одну точку… Да благословит Бог это мгновение и
нашу жизнь, впредь и надолго! Милый мой, поговорим. Я все разбиваюсь, развлекаюсь, хочу говорить об одном, а ударяюсь
в тысячу боковых подробностей. Это всегда бывает, когда сердце полно… Но поговорим;
время пришло, а я давно влюблен
в тебя, мальчик…
Но особенно грустно мне было припоминать ее глубоко удивленные взгляды, которые я часто заставал на себе во все
наше время:
в них сказывалось совершенное понимание своей судьбы и ожидавшего ее будущего, так что мне самому даже бывало тяжело от этих взглядов, хотя, признаюсь, я
в разговоры с ней тогда не пускался и третировал все это как-то свысока.
Было уже пять часов пополудни;
наш разговор продолжался, и вдруг я заметил
в лице мамы как бы содрогание; она быстро выпрямилась и стала прислушиваться, тогда как говорившая
в то
время Татьяна Павловна продолжала говорить, ничего не замечая.
Замечу кстати, что прежде,
в довольно недавнее прошлое, всего лишь поколение назад, этих интересных юношей можно было и не столь жалеть, ибо
в те
времена они почти всегда кончали тем, что с успехом примыкали впоследствии к
нашему высшему культурному слою и сливались с ним
в одно целое.
И сколько бы ни внушали княгине, что
в наше время молодые люди сами должны устраивать свою судьбу, он не могла верить этому, как не могла бы верить тому, что в какое бы то ни было время для пятилетних детей самыми лучшими игрушками должны быть заряженные пистолеты.
— Это совершенно другой вопрос. Мне вовсе не приходится объяснять вам теперь, почему я сижу сложа руки, как вы изволите выражаться. Я хочу только сказать, что аристократизм — принсип, а без принсипов жить
в наше время могут одни безнравственные или пустые люди. Я говорил это Аркадию на другой день его приезда и повторяю теперь вам. Не так ли, Николай?
— Вы знаете, — продолжал Сильвио, — что я служил в *** гусарском полку. Характер мой вам известен: я привык первенствовать, но смолоду это было во мне страстию.
В наше время буйство было в моде: я был первым буяном по армии. Мы хвастались пьянством: я перепил славного Бурцова, воспетого Денисом Давыдовым. Дуэли в нашем полку случались поминутно: я на всех бывал или свидетелем, или действующим лицом. Товарищи меня обожали, а полковые командиры, поминутно сменяемые, смотрели на меня, как на необходимое зло.
Неточные совпадения
Уж восемь робертов сыграли // Герои виста; восемь раз // Они места переменяли; // И чай несут. Люблю я час // Определять обедом, чаем // И ужином. Мы
время знаем //
В деревне без больших сует: // Желудок — верный
наш брегет; // И кстати я замечу
в скобках, // Что речь веду
в моих строфах // Я столь же часто о пирах, // О разных кушаньях и пробках, // Как ты, божественный Омир, // Ты, тридцати веков кумир!
Одессу звучными стихами //
Наш друг Туманский описал, // Но он пристрастными глазами //
В то
время на нее взирал. // Приехав, он прямым поэтом // Пошел бродить с своим лорнетом // Один над морем — и потом // Очаровательным пером // Сады одесские прославил. // Всё хорошо, но дело
в том, // Что степь нагая там кругом; // Кой-где недавный труд заставил // Младые ветви
в знойный день // Давать насильственную тень.
Условий света свергнув бремя, // Как он, отстав от суеты, // С ним подружился я
в то
время. // Мне нравились его черты, // Мечтам невольная преданность, // Неподражательная странность // И резкий, охлажденный ум. // Я был озлоблен, он угрюм; // Страстей игру мы знали оба; // Томила жизнь обоих нас; //
В обоих сердца жар угас; // Обоих ожидала злоба // Слепой Фортуны и людей // На самом утре
наших дней.
И там же надписью печальной // Отца и матери,
в слезах, // Почтил он прах патриархальный… // Увы! на жизненных браздах // Мгновенной жатвой поколенья, // По тайной воле провиденья, // Восходят, зреют и падут; // Другие им вослед идут… // Так
наше ветреное племя // Растет, волнуется, кипит // И к гробу прадедов теснит. // Придет, придет и
наше время, // И
наши внуки
в добрый час // Из мира вытеснят и нас!
Он мог бы чувства обнаружить, // А не щетиниться, как зверь; // Он должен был обезоружить // Младое сердце. «Но теперь // Уж поздно;
время улетело… // К тому ж — он мыслит —
в это дело // Вмешался старый дуэлист; // Он зол, он сплетник, он речист… // Конечно, быть должно презренье // Ценой его забавных слов, // Но шепот, хохотня глупцов…» // И вот общественное мненье! // Пружина чести,
наш кумир! // И вот на чем вертится мир!