Неточные совпадения
Ибо об чем, о Господи, об чем мог говорить
в то время такой человек, как Версилов, с такою особою, как моя мать, даже и
в случае самой неотразимой
любви?
Уж одни размеры,
в которые развилась их
любовь, составляют загадку, потому что первое условие таких, как Версилов, — это тотчас же бросить, если достигнута цель.
Я знал, серьезно знал, все эти три дня, что Версилов придет сам, первый, — точь-в-точь как я хотел того, потому что ни за что на свете не пошел бы к нему первый, и не по строптивости, а именно по
любви к нему, по какой-то ревности
любви, — не умею я этого выразить.
— Ну вот видишь, даже, может, и
в карты не играет! Повторяю, рассказывая эту дребедень, он удовлетворяет своей
любви к ближнему: ведь он и нас хотел осчастливить. Чувство патриотизма тоже удовлетворено; например, еще анекдот есть у них, что Завьялову англичане миллион давали с тем только, чтоб он клейма не клал на свои изделия…
Тут какая-то ошибка
в словах с самого начала, и «
любовь к человечеству» надо понимать лишь к тому человечеству, которое ты же сам и создал
в душе своей (другими словами, себя самого создал и к себе самому
любовь) и которого, поэтому, никогда и не будет на самом деле.
Я должен отдать ему справедливость: как скоро падала и разбивалась его мнительность, то он уже отдавался окончательно;
в нем сказывались черты почти младенческой ласковости, доверчивости и
любви.
Слышу, деточки, голоса ваши веселые, слышу шаги ваши на родных отчих могилках
в родительский день; живите пока на солнышке, радуйтесь, а я за вас Бога помолю,
в сонном видении к вам сойду… все равно и по смерти
любовь!..
Это как-то само собою
в сердце делается, безо всякого предварительного расчета; но такая
любовь, сильная к слабому, бывает иногда несравненно сильнее и мучительнее, чем
любовь равных характеров, потому что невольно берешь на себя ответственность за своего слабого друга.
И станешь богат паче прежнего
в бессчетно раз; ибо не пищею только, не платьями ценными, не гордостью и не завистью счастлив будешь, а умножившеюся бессчетно
любовью.
— Многое помню. Как только себя
в жизни запомнила, с тех пор
любовь и милость вашу над собой увидела, — проникнутым голосом проговорила она и вся вдруг вспыхнула.
Разумеется, все бы это обошлось потом само собой и обвенчалась бы она несомненно и сама без приказаний и колебаний, но
в настоящую минуту она так была оскорблена тем, кого любила, и так унижена была этою
любовью даже
в собственных глазах своих, что решиться ей было трудно.
Здесь же,
в этом портрете, солнце, как нарочно, застало Соню
в ее главном мгновении — стыдливой, кроткой
любви и несколько дикого, пугливого ее целомудрия.
— Или идиотка; впрочем, я думаю, что и сумасшедшая. У нее был ребенок от князя Сергея Петровича (по сумасшествию, а не по
любви; это — один из подлейших поступков князя Сергея Петровича); ребенок теперь здесь,
в той комнате, и я давно хотел тебе показать его. Князь Сергей Петрович не смел сюда приходить и смотреть на ребенка; это был мой с ним уговор еще за границей. Я взял его к себе, с позволения твоей мамы. С позволения твоей мамы хотел тогда и жениться на этой… несчастной…
Но если я и вымолвил это, то смотрел я с
любовью. Говорили мы как два друга,
в высшем и полном смысле слова. Он привел меня сюда, чтобы что-то мне выяснить, рассказать, оправдать; а между тем уже все было, раньше слов, разъяснено и оправдано. Что бы я ни услышал от него теперь — результат уже был достигнут, и мы оба со счастием знали про это и так и смотрели друг на друга.
Я и прежде живал
в Европе, но тогда было время особенное, и никогда я не въезжал туда с такою безотрадною грустью и… с такою
любовью, как
в то время.
Они возлюбили бы землю и жизнь неудержимо и
в той мере,
в какой постепенно сознавали бы свою преходимость и конечность, и уже особенною, уже не прежнею
любовью.
Замечательно, что, записывая и припоминая теперь, я не вспомню, чтоб он хоть раз употребил тогда
в рассказе своем слово «
любовь» и то, что он был «влюблен».
Впишу здесь, пожалуй, и собственное мое суждение, мелькнувшее у меня
в уме, пока я тогда его слушал: я подумал, что любил он маму более, так сказать, гуманною и общечеловеческою
любовью, чем простою
любовью, которою вообще любят женщин, и чуть только встретил женщину, которую полюбил этою простою
любовью, то тотчас же и не захотел этой
любви — вероятнее всего с непривычки.
Он до того поверил своей к ней ненависти, что даже вдруг задумал влюбиться и жениться на ее падчерице, обманутой князем, совершенно уверил себя
в своей новой
любви и неотразимо влюбил
в себя бедную идиотку, доставив ей этою
любовью,
в последние месяцы ее жизни, совершенное счастье.
— Я только не умела выразиться, — заторопилась она, — это я не так сказала; это потому, что я при вас всегда стыдилась и не умела говорить с первой нашей встречи. А если я не так сказала словами, что «почти вас люблю», то ведь
в мысли это было почти так — вот потому я и сказала, хотя и люблю я вас такою… ну, такою общею
любовью, которою всех любишь и
в которой всегда не стыдно признаться…
Неточные совпадения
Он весел был. Чрез две недели // Назначен был счастливый срок. // И тайна брачныя постели // И сладостной
любви венок // Его восторгов ожидали. // Гимена хлопоты, печали, // Зевоты хладная чреда // Ему не снились никогда. // Меж тем как мы, враги Гимена, //
В домашней жизни зрим один // Ряд утомительных картин, // Роман во вкусе Лафонтена… // Мой бедный Ленский, сердцем он // Для оной жизни был рожден.
Тоска
любви Татьяну гонит, // И
в сад идет она грустить, // И вдруг недвижны очи клонит, // И лень ей далее ступить. // Приподнялася грудь, ланиты // Мгновенным пламенем покрыты, // Дыханье замерло
в устах, // И
в слухе шум, и блеск
в очах… // Настанет ночь; луна обходит // Дозором дальный свод небес, // И соловей во мгле древес // Напевы звучные заводит. // Татьяна
в темноте не спит // И тихо с няней говорит:
Кокетка судит хладнокровно, // Татьяна любит не шутя // И предается безусловно //
Любви, как милое дитя. // Не говорит она: отложим — //
Любви мы цену тем умножим, // Вернее
в сети заведем; // Сперва тщеславие кольнем // Надеждой, там недоуменьем // Измучим сердце, а потом // Ревнивым оживим огнем; // А то, скучая наслажденьем, // Невольник хитрый из оков // Всечасно вырваться готов.
Но
в них не видно перемены; // Всё
в них на старый образец: // У тетушки княжны Елены // Всё тот же тюлевый чепец; // Всё белится Лукерья Львовна, // Всё то же лжет
Любовь Петровна, // Иван Петрович так же глуп, // Семен Петрович так же скуп, // У Пелагеи Николавны // Всё тот же друг мосье Финмуш, // И тот же шпиц, и тот же муж; // А он, всё клуба член исправный, // Всё так же смирен, так же глух // И так же ест и пьет за двух.
«Я?» — «Да, Татьяны именины //
В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины // Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова
любовь!