Неточные совпадения
В первой
комнате из прихожей стояла толпа, человек даже до тридцати; из них наполовину торгующихся, а другие, по виду их, были или любопытные, или любители, или подосланные от Лебрехт; были и купцы, и жиды, зарившиеся на золотые вещи, и несколько человек из одетых «чисто».
Налево была другая
комната, но двери
в нее были притворены, хотя и отпирались поминутно на маленькую щелку,
в которую, видно было, кто-то выглядывал — должно быть, из многочисленного семейства госпожи Лебрехт, которой, естественно,
в это время было очень стыдно.
Осталось за мной. Я тотчас же вынул деньги, заплатил, схватил альбом и ушел
в угол
комнаты; там вынул его из футляра и лихорадочно, наскоро, стал разглядывать: не считая футляра, это была самая дрянная вещь
в мире — альбомчик
в размер листа почтовой бумаги малого формата, тоненький, с золотым истершимся обрезом, точь-в-точь такой, как заводились
в старину у только что вышедших из института девиц. Тушью и красками нарисованы были храмы на горе, амуры, пруд с плавающими лебедями; были стишки...
Дергачев жил
в маленьком флигеле, на дворе деревянного дома одной купчихи, но зато флигель занимал весь. Всего было чистых три
комнаты. Во всех четырех окнах были спущены шторы. Это был техник и имел
в Петербурге занятие; я слышал мельком, что ему выходило одно выгодное частное место
в губернии и что он уже отправляется.
Остальные все продолжали молчать, все глядели и меня разглядывали; но мало-помалу с разных концов
комнаты началось хихиканье, еще тихое, но все хихикали мне прямо
в глаза. Васин и Крафт только не хихикали. С черными бакенами тоже ухмылялся; он
в упор смотрел на меня и слушал.
Он жил
в маленькой квартире,
в две
комнаты, совершенным особняком, а
в настоящую минуту, только что воротившись, был даже и без прислуги.
Я настоял на том, к ее огорчению и к некоторому недоумению деликатнейшего Николая Семеновича, чтобы обед приносили
в мою
комнату.
Та,
в которой все, по обыкновению, сидели, серединная
комната, или гостиная, была у нас довольно большая и почти приличная.
Затем, направо, находилась
комната Версилова, тесная и узкая,
в одно окно;
в ней стоял жалкий письменный стол, на котором валялось несколько неупотребляемых книг и забытых бумаг, а перед столом не менее жалкое мягкое кресло, со сломанной и поднявшейся вверх углом пружиной, от которой часто стонал Версилов и бранился.
В этой же
комнате в углу висел большой киот с старинными фамильными образами, из которых на одном (всех святых) была большая вызолоченная серебряная риза, та самая, которую хотели закладывать, а на другом (на образе Божьей Матери) — риза бархатная, вышитая жемчугом.
Я обыкновенно входил молча и угрюмо, смотря куда-нибудь
в угол, а иногда входя не здоровался. Возвращался же всегда ранее этого раза, и мне подавали обедать наверх. Войдя теперь, я вдруг сказал: «Здравствуйте, мама», чего никогда прежде не делывал, хотя как-то все-таки, от стыдливости, не мог и
в этот раз заставить себя посмотреть на нее, и уселся
в противоположном конце
комнаты. Я очень устал, но о том не думал.
Все это я обдумал и совершенно уяснил себе, сидя
в пустой
комнате Васина, и мне даже вдруг пришло
в голову, что пришел я к Васину, столь жаждая от него совета, как поступить, — единственно с тою целью, чтобы он увидал при этом, какой я сам благороднейший и бескорыстнейший человек, а стало быть, чтоб и отмстить ему тем самым за вчерашнее мое перед ним принижение.
Васин жил
в меблированной
комнате от жильцов, очевидно бедных и тем промышлявших, имевших постояльцев и кроме него.
Он видимо любовался на мой раскрытый от удивления рот. Никогда и ничего не слыхивал я до сих пор про грудного ребенка. И вот
в этот миг вдруг хлопнула дверь у соседок и кто-то быстро вошел
в их
комнату.
В одной крошечной
комнате сидело их человек десять за картами и за пивом, а рядом мне предлагали
комнату.
Татьяна Павловна, по характеру своему, упрямому и повелительному, и вследствие старых помещичьих пристрастий не могла бы ужиться
в меблированной
комнате от жильцов и нанимала эту пародию на квартиру, чтоб только быть особняком и сама себе госпожой.
Эти две
комнаты были точь-в-точь две канареечные клетки, одна к другой приставленные, одна другой меньше,
в третьем этаже и окнами на двор.
Когда мы вошли
в залу, мать сидела на своем обычном месте за работой, а сестра вышла поглядеть из своей
комнаты и остановилась
в дверях.
Я убедил ее (и вменяю себе это
в честь), что мать оставить нельзя так, одну с трупом дочери, и что хоть до завтра пусть бы она ее перевела
в свою
комнату.
Кинулась она тут, рассказывала мне, на него, да отпихнул он ее и
в другой
комнате даже на замок от нее затворился.
Обе затворенные двери
в эту
комнату приходились по обоим концам одной и той же стены.
Забыв,
в которую дверь мы вошли, а пуще
в рассеянности, я отворил одну из них, и вдруг,
в длинной и узкой
комнате, увидел сидевшую на диване — сестру мою Лизу.
— Да, я знаю камень, — ответил я поскорее, опускаясь на стул рядом с ними. Они сидели у стола. Вся
комната была ровно
в две сажени
в квадрате. Я тяжело перевел дыхание.
Я хотел было что-то ответить, но не смог и побежал наверх. Он же все ждал на месте, и только лишь когда я добежал до квартиры, я услышал, как отворилась и с шумом захлопнулась наружная дверь внизу. Мимо хозяина, который опять зачем-то подвернулся, я проскользнул
в мою
комнату, задвинулся на защелку и, не зажигая свечки, бросился на мою кровать, лицом
в подушку, и — плакал, плакал.
В первый раз заплакал с самого Тушара! Рыданья рвались из меня с такою силою, и я был так счастлив… но что описывать!
Когда я вошел, часов
в одиннадцать утра, то застал Версилова уже доканчивавшего какую-то длинную тираду; князь слушал, шагая по
комнате, а Версилов сидел.
— Пойдемте, — сказал князь, и оба они вышли
в другую
комнату. Оставшись один, я окончательно решился отдать ему назад его триста рублей, как только уйдет Стебельков. Мне эти деньги были до крайности нужны, но я решился.
Они оставались там минут десять совсем не слышно и вдруг громко заговорили. Заговорили оба, но князь вдруг закричал, как бы
в сильном раздражении, доходившем до бешенства. Он иногда бывал очень вспыльчив, так что даже я спускал ему. Но
в эту самую минуту вошел лакей с докладом; я указал ему на их
комнату, и там мигом все затихло. Князь быстро вышел с озабоченным лицом, но с улыбкой; лакей побежал, и через полминуты вошел к князю гость.
Через минуту отправился и Дарзан, условившись с князем непременно встретиться завтра
в каком-то уже намеченном у них месте —
в игорном доме разумеется. Выходя, он крикнул что-то Стебелькову и слегка поклонился и мне. Чуть он вышел, Стебельков вскочил с места и стал среди
комнаты, подняв палец кверху...
Стебельков жил совершенным особняком, и жил зажиточно: квартира из четырех прекрасных
комнат, хорошая мебель, мужская и женская прислуга и какая-то экономка, довольно, впрочем, пожилая. Я вошел
в гневе.
Она жила
в этом доме совершенно отдельно, то есть хоть и
в одном этаже и
в одной квартире с Фанариотовыми, но
в отдельных двух
комнатах, так что, входя и выходя, я, например, ни разу не встретил никого из Фанариотовых.
Но
в ее
комнате я ужасно о многом переставал как-то сметь говорить, и, наоборот, мне было ужасно хорошо
в ее
комнате.
В вашей
комнате я как бы очищаюсь душой и выхожу от вас лучшим, чем я есть.
Она приостановилась
в смущении, пожимая мне руку. Вдруг Лиза незаметно дернула меня за рукав. Я простился и вышел; но
в другой же
комнате догнала меня Лиза.
Но, во-первых, я и у ней,
в ее
комнате, всегда был принят наедине, и она могла сказать мне все что угодно, и не переселяясь к Татьяне Павловне; стало быть, зачем же назначать другое место у Татьяны Павловны?
Она стояла среди
комнаты, с муфтой и с шалью
в руке.
Ничего подобного этому я не мог от нее представить и сам вскочил с места, не то что
в испуге, а с каким-то страданием, с какой-то мучительной раной на сердце, вдруг догадавшись, что случилось что-то тяжелое. Но мама не долго выдержала: закрыв руками лицо, она быстро вышла из
комнаты. Лиза, даже не глянув
в мою сторону, вышла вслед за нею. Татьяна Павловна с полминуты смотрела на меня молча.
Теперь мне понятно: он походил тогда на человека, получившего дорогое, любопытное и долго ожидаемое письмо и которое тот положил перед собой и нарочно не распечатывает, напротив, долго вертит
в руках, осматривает конверт, печать, идет распорядиться
в другую
комнату, отдаляет, одним словом, интереснейшую минуту, зная, что она ни за что не уйдет от него, и все это для большей полноты наслаждения.
Было ровно двенадцать часов; я прошел
в следующую
комнату, подумал, сообразил о новом плане и, воротясь, разменял у банка мои кредитки на полуимпериалы.
— Совершенно! — произнес я
в высшей степени убежденным голосом. Я сидел
в креслах перед столом, а он ходил по
комнате.
Лиза, дети, работа, о, как мы мечтали обо всем этом с нею, здесь мечтали, вот тут,
в этих
комнатах, и что же? я
в то же время думал об Ахмаковой, не любя этой особы вовсе, и о возможности светского, богатого брака!
— Узнаешь! — грозно вскричала она и выбежала из
комнаты, — только я ее и видел. Я конечно бы погнался за ней, но меня остановила одна мысль, и не мысль, а какое-то темное беспокойство: я предчувствовал, что «любовник из бумажки» было
в криках ее главным словом. Конечно, я бы ничего не угадал сам, но я быстро вышел, чтоб, поскорее кончив с Стебельковым, направиться к князю Николаю Ивановичу. «Там — всему ключ!» — подумал я инстинктивно.
Я было бросился
в ее
комнаты, но лакей на дороге сказал мне, что Катерина Николаевна уже вышла и садится
в карету.
Объясню заранее: отослав вчера такое письмо к Катерине Николаевне и действительно (один только Бог знает зачем) послав копию с него барону Бьорингу, он, естественно, сегодня же,
в течение дня, должен был ожидать и известных «последствий» своего поступка, а потому и принял своего рода меры: с утра еще он перевел маму и Лизу (которая, как я узнал потом, воротившись еще утром, расхворалась и лежала
в постели) наверх, «
в гроб», а
комнаты, и особенно наша «гостиная», были усиленно прибраны и выметены.
Я же не помнил, что он входил. Не знаю почему, но вдруг ужасно испугавшись, что я «спал», я встал и начал ходить по
комнате, чтоб опять не «заснуть». Наконец, сильно начала болеть голова. Ровно
в десять часов вошел князь, и я удивился тому, что я ждал его; я о нем совсем забыл, совсем.
Но меня увлекли
в соседнюю
комнату, там, среди толпы, меня обыскали всего до последней складки. Я кричал и рвался.
Яркое предвечернее солнце льет косые свои лучи
в нашу классную
комнату, а у меня,
в моей маленькой комнатке налево, куда Тушар отвел меня еще год назад от «графских и сенаторских детей», сидит гостья.
Он схватил первого попавшегося извозчика, и через несколько минут я сидел уже
в тепле,
в его
комнате.
Комната,
в которой я очутился, была небольшой, весьма нехитро меблированный нумер обыкновенного петербургского шамбр-гарни средней руки. Сам Ламберт был, впрочем, превосходно и богато одет. На полу валялись два чемодана, наполовину лишь разобранные. Угол
комнаты был загорожен ширмами, закрывавшими кровать.
— Monsieur, monsieur! — задекламировала она тотчас же, став
в позу среди
комнаты, — jamais homme ne fut si cruel, si Bismark, que cet âtre, qui regarde une femme comme une salete de hasard.
Раз очнувшись, я увидел, что она делает среди
комнаты пируэт, но она не танцевала, а относился этот пируэт как-то тоже к рассказу, а она только изображала
в лицах.