Неточные совпадения
— Ну, cher enfant, не от всякого можно обидеться. Я ценю
больше всего в
людях остроумие, которое видимо исчезает, а что там Александра Петровна скажет — разве может считаться?
Может, я очень худо сделал, что сел писать: внутри безмерно
больше остается, чем то, что выходит в словах. Ваша мысль, хотя бы и дурная, пока при вас, — всегда глубже, а на словах — смешнее и бесчестнее. Версилов мне сказал, что совсем обратное тому бывает только у скверных
людей. Те только лгут, им легко; а я стараюсь писать всю правду: это ужасно трудно!
— Ну, хорошо, — сказал я, сунув письмо в карман. — Это дело пока теперь кончено. Крафт, послушайте. Марья Ивановна, которая, уверяю вас, многое мне открыла, сказала мне, что вы, и только один вы, могли бы передать истину о случившемся в Эмсе, полтора года назад, у Версилова с Ахмаковыми. Я вас ждал, как солнца, которое все у меня осветит. Вы не знаете моего положения, Крафт. Умоляю вас сказать мне всю правду. Я именно хочу знать, какой он
человек, а теперь — теперь
больше, чем когда-нибудь это надо!
— Вам очень дорог этот
человек? — спросил Крафт с видимым и
большим участием, которое я прочел на его лице в ту минуту.
Тогда — не от скуки и не от бесцельной тоски, а оттого, что безбрежно пожелаю
большего, — я отдам все мои миллионы
людям; пусть общество распределит там все мое богатство, а я — я вновь смешаюсь с ничтожеством!
Пивший молодой
человек почти совсем не говорил ни слова, а собеседников около него усаживалось все
больше и
больше; он только всех слушал, беспрерывно ухмылялся с слюнявым хихиканьем и, от времени до времени, но всегда неожиданно, производил какой-то звук, вроде «тюр-люр-лю!», причем как-то очень карикатурно подносил палец к своему носу.
Затем, ты весь месяц у нас и на нас фыркаешь, — между тем ты
человек, очевидно, умный и в этом качестве мог бы предоставить такое фырканье тем, которым нечем уж
больше отмстить
людям за свое ничтожество.
Но Стебельков не отставал, возвышал речь все
больше и
больше и хохотал все чаще и чаще; эти
люди слушать других не умеют.
Полторы кубических сажени необходимого для
человека на двенадцать часов воздуху, может быть, в этих комнатках и было, но вряд ли
больше.
Кроме того, есть характеры, так сказать, слишком уж обшарканные горем, долго всю жизнь терпевшие, претерпевшие чрезвычайно много и
большого горя, и постоянного по мелочам и которых ничем уже не удивишь, никакими внезапными катастрофами и, главное, которые даже перед гробом любимейшего существа не забудут ни единого из столь дорого доставшихся правил искательного обхождения с
людьми.
То есть не то что великолепию, но квартира эта была как у самых «порядочных
людей»: высокие,
большие, светлые комнаты (я видел две, остальные были притворены) и мебель — опять-таки хоть и не Бог знает какой Versailles [Версаль (франц.).] или Renaissance, [Ренессанс (франц.).] но мягкая, комфортная, обильная, на самую широкую ногу; ковры, резное дерево и статуэтки.
Впрочем, нет, не Суворов, и как жаль, что забыл, кто именно, только, знаете, хоть и светлость, а чистый этакий русский
человек, русский этакий тип, патриот, развитое русское сердце; ну, догадался: «Что ж, ты, что ли, говорит, свезешь камень: чего ухмыляешься?» — «На агличан
больше, ваша светлость, слишком уж несоразмерную цену берут-с, потому что русский кошель толст, а им дома есть нечего.
Теперь мне понятно: он походил тогда на
человека, получившего дорогое, любопытное и долго ожидаемое письмо и которое тот положил перед собой и нарочно не распечатывает, напротив, долго вертит в руках, осматривает конверт, печать, идет распорядиться в другую комнату, отдаляет, одним словом, интереснейшую минуту, зная, что она ни за что не уйдет от него, и все это для
большей полноты наслаждения.
Но там я не полюбил: я видел, что там хорошо при
больших деньгах и, кроме того, туда слишком много приезжало нахальных
людей и «гремящей» молодежи из высшего света.
— Тайна что? Все есть тайна, друг, во всем тайна Божия. В каждом дереве, в каждой былинке эта самая тайна заключена. Птичка ли малая поет, али звезды всем сонмом на небе блещут в ночи — все одна эта тайна, одинаковая. А всех
большая тайна — в том, что душу
человека на том свете ожидает. Вот так-то, друг!
Всякие это
люди; не сообразишь, какие
люди; и
большие и малые, и глупые и ученые, и даже из самого простого звания бывают, и все суета.
— Макар Иванович прежде всего — не мужик, а дворовый
человек, — произнес он с
большою охотою, — бывший дворовый
человек и бывший слуга, родившийся слугою и от слуги.
— Напиши же ты мне картину самую
большую, во всю стену, и напиши на ней перво-наперво реку, и спуск, и перевоз, и чтоб все
люди, какие были тогда, все тут были.
— Нет, ничего. Я сам увижусь. Мне жаль Лизу. И что может посоветовать ей Макар Иванович? Он сам ничего не смыслит ни в
людях, ни в жизни. Вот что еще, мой милый (он меня давно не называл «мой милый»), тут есть тоже… некоторые молодые
люди… из которых один твой бывший товарищ, Ламберт… Мне кажется, все это —
большие мерзавцы… Я только, чтоб предупредить тебя… Впрочем, конечно, все это твое дело, и я понимаю, что не имею права…
— Э, я их скоро пр-рогоню в шею!
Больше стоят, чем дают… Пойдем, Аркадий! Я опоздал. Там меня ждет один тоже… нужный
человек… Скотина тоже… Это все — скоты! Шу-ше-хга, шу-шехга! — прокричал он вновь и почти скрежетнул зубами; но вдруг окончательно опомнился. — Я рад, что ты хоть наконец пришел. Alphonsine, ни шагу из дому! Идем.
Нас таких в России, может быть, около тысячи
человек; действительно, может быть, не
больше, но ведь этого очень довольно, чтобы не умирать идее.
— Но она за него не выйдет, потому что Бьоринг — гвардеец, а Версилов — всего только великодушный
человек и друг человечества, по-ихнему, лицо комическое и ничего
больше!
Замечу лишь, что „идея“ ваша отличается оригинальностью, тогда как молодые
люди текущего поколения набрасываются
большею частию на идеи не выдуманные, а предварительно данные, и запас их весьма невелик, а часто и опасен.
Неточные совпадения
Кто жил и мыслил, тот не может // В душе не презирать
людей; // Кто чувствовал, того тревожит // Призрак невозвратимых дней: // Тому уж нет очарований, // Того змия воспоминаний, // Того раскаянье грызет. // Всё это часто придает //
Большую прелесть разговору. // Сперва Онегина язык // Меня смущал; но я привык // К его язвительному спору, // И к шутке, с желчью пополам, // И злости мрачных эпиграмм.
Учителей у него было немного:
большую часть наук читал он сам. И надо сказать правду, что, без всяких педантских терминов, огромных воззрений и взглядов, которыми любят пощеголять молодые профессора, он умел в немногих словах передать самую душу науки, так что и малолетнему было очевидно, на что именно она ему нужна, наука. Он утверждал, что всего нужнее
человеку наука жизни, что, узнав ее, он узнает тогда сам, чем он должен заняться преимущественнее.
— Ваше сиятельство, — сказал Муразов, — кто бы ни был
человек, которого вы называете мерзавцем, но ведь он
человек. Как же не защищать
человека, когда знаешь, что он половину зол делает от грубости и неведенья? Ведь мы делаем несправедливости на всяком шагу и всякую минуту бываем причиной несчастья другого, даже и не с дурным намереньем. Ведь ваше сиятельство сделали также
большую несправедливость.
Но так как все же он был
человек военный, стало быть, не знал всех тонкостей гражданских проделок, то чрез несколько времени, посредством правдивой наружности и уменья подделаться ко всему, втерлись к нему в милость другие чиновники, и генерал скоро очутился в руках еще
больших мошенников, которых он вовсе не почитал такими; даже был доволен, что выбрал наконец
людей как следует, и хвастался не в шутку тонким уменьем различать способности.
Приезжий гость и тут не уронил себя: он сказал какой-то комплимент, весьма приличный для
человека средних лет, имеющего чин не слишком
большой и не слишком малый.