Неточные совпадения
Все,
что я теперь буду рассказывать, узнала я потом от знаменитого скрипача
Б., который был товарищем и коротким приятелем моего отчима в своей молодости.
Он прибавил еще,
что Ефимов человек вольный, пользовался полною свободою и всегда, во всякое время, мог бы оставить его, если
б действительно был притеснен.
Тут он взял скрипку и начал играть свои варияции на русские песни.
Б. говорил,
что эти варияции — его первая и лучшая пьеса на скрипке и
что больше он никогда ничего не играл так хорошо и с таким вдохновением. Помещик, который и без того не мог равнодушно слышать музыку, плакал навзрыд. Когда игра кончилась, он встал со стула, вынул триста рублей, подал их моему отчиму и сказал...
Он поселился где-то на чердаке и тут-то в первый раз сошелся с
Б., который только
что приехал из Германии и тоже замышлял составить себе карьеру.
Но
Б. еще был в первой молодости; он перенес еще мало нищеты и горя; сверх того, он был прежде всего немец и стремился к своей цели упрямо, систематически, с совершенным сознанием сил своих и почти рассчитав заранее,
что из него выйдет, — тогда как товарищу его было уже тридцать лет, тогда как уже он устал, утомился, потерял всякое терпение и выбился из первых, здоровых сил своих, принужденный целые семь лет из-за куска хлеба бродяжничать по провинциальным театрам и по оркестрам помещиков.
Но всего более изумляло меня, — прибавлял
Б., — то,
что в этом человеке, при его полном бессилии, при самых ничтожных познаниях в технике искусства, — было такое глубокое, такое ясное и, можно сказать, инстинктивное понимание искусства.
Порой ему удавалось на своем грубом, простом языке, чуждом всякой науки, говорить мне такие глубокие истины,
что я становился в тупик и не мог понять, каким образом он угадал это все, никогда ничего не читав, никогда ничему не учившись, и я много обязан ему, — прибавлял
Б., — ему и его советам в собственном усовершенствовании.
Что же касается до меня, — продолжал
Б., — то я был спокоен насчет себя самого.
Вскоре
Б. заметил,
что товарищем его все чаще и чаще начинает овладевать апатия, тоска и скука,
что порывы энтузиазма его становятся реже и реже и
что за всем этим последовало какое-то мрачное, дикое уныние.
Однажды
Б. заметил ему самым кротким образом,
что не худо бы ему было не слишком пренебрегать своей скрипкой, чтоб не отучить от себя совсем инструмента; тогда Ефимов совсем рассердился и объявил,
что он нарочно не дотронется никогда до своей скрипки, как будто воображая,
что кто-нибудь будет упрашивать его о том на коленях.
Он с запальчивостью объявил,
что он не уличный скрипач и не будет так подл, как
Б., чтоб унижать благородное искусство, играя перед подлыми ремесленниками, которые ничего не поймут в его игре и таланте.
Б. не ответил на это ни слова, но Ефимов, надумавшись об этом приглашении в отсутствие своего товарища который ушел играть, вообразил,
что все это было только намеком на то,
что он живет на счет
Б., и желание дать знать, чтоб он тоже попробовал заработывать деньги.
Когда
Б. воротился, Ефимов вдруг стал укорять его за подлость его поступка и объявил
что не останется более с ним не минуты.
Б. понимал его; он видел его насквозь и предузнавал,
чем все это кончится.
—
Что с тобою? Где ты теперь? — спрашивал
Б.
Говоря это, он краснел, хотя и постарался ободрить себя каким-то бойким жестом; но вышло что-то нахальное, выделанное, назойливое, так
что все было очень жалко и возбудило сострадание в добром
Б., который увидел,
что опасения его сбылись вполне.
За обедом
Б. узнал с величайшим удивлением,
что несчастный женат.
Б. увидел,
что Ефимов как будто спешил в чем-то перед ним оправдаться.
— Все бросил, все бросил, — прибавил он. Тут он ему объявил,
что в последнее время почти достиг совершенства на скрипке,
что, пожалуй, хотя
Б. и из первых скрипачей в городе, а ему и в подметки не станет, если он захочет того.
— Так за
чем же дело стало? — сказал удивленный
Б. — Ты бы искал себе места?
Затем он стал звать к себе
Б.; но тот отказался, взял его адрес и уверил,
что завтра же зайдет к нему.
Но
Б. еще не знал всех бедствий матушки. Муж часто заводил к себе в дом целые ватаги разных сорванцов и буянов, и тогда
чего не было!
Б. долго убеждал своего прежнего товарища; наконец объявил ему,
что если он не захочет исправиться, то ни в
чем ему не поможет; сказал без околичностей,
что денег ему не даст, потому
что он их пропьет, и попросил наконец сыграть ему что-нибудь на скрипке, чтоб посмотреть,
что можно будет для него сделать.
Б. молча просмотрел несколько страниц; потом развернул ноты, которые были при нем, и попросил отчима, оставив в стороне собственное сочинение, разыграть что-нибудь из того,
что он сам принес.
Отчим немного обиделся, однакож, боясь потерять новое покровительство, исполнил приказание
Б. Тут
Б. увидел,
что прежний товарищ его действительно много занимался и приобрел во время их разлуки, хотя хвалился,
что уже с самой женитьбы не берет в руки инструмента.
Б. рассказывал,
что ему становилось стыдно за всю лесть и за все униженное поклонение, которыми отчим старался его задобрить, боясь как-нибудь потерять его благорасположение.
Кончилось тем,
что отчим поссорился с
Б., выдумал самую скверную сплетню, самую гадкую клевету и пустил ее в ход за очевидную истину.
Впрочем,
Б. встретил его два раза, но в таком жалком виде,
что сострадание еще раз взяло в нем верх над отвращением.
Наконец, в какой-то большой праздник
Б. доложили поутру,
что пришел его поздравить прежний товарищ его, Ефимов.
Я бы сказала,
что это было скорее какое-то сострадательное, материнское чувство, если
б такое определение любви моей не было немного смешно для дитяти.
Б. рассказал очень многое о дружбе его с отцом; между прочим,
что они не раз сходились вместе и выпив немного, начинали вместе плакать о своей судьбе, о том,
что они не узнаны.
Б. рассказывает,
что в этот же вечер, перед сумерками, он встретился с князем Х-м, известным дилетантом, человеком глубоко понимавшим и любившим искусство. Они шли вместе, толкуя о новоприбывшем артисте, как вдруг, на повороте одной улицы,
Б. увидел моего отца, который стоял перед окном магазина и пристально всматривался в афишку, на которой крупными литерами объявлено было о концерте С-ца и которая лежала на окне магазина.
Знаете ли,
что теперь занимает этого несчастного? — прибавил
Б., указывая на Ефимова.
Тут он быстро и беспокойно посмотрел на
Б. и на князя и недоверчиво улыбнулся, потом схватился за шляпу, кивнул головой и прошел мимо, отговорившись,
что некогда.
Как будто ледяная рука сжала вдруг мое сердце. Я вскрикнула, оттолкнула его и бросилась наверх. Когда я вошла в комнату, на мне лица не было, и если
б теперь я захотела сказать,
что у меня отняли деньги, то матушка поверила бы мне. Но я ничего не могла говорить в эту минуту. В припадке судорожного отчаяния бросилась я поперек матушкиной постели и закрыла лицо руками. Через минуту дверь робко скрипнула и вошел батюшка. Он пришел за своей шляпой.
Я очнулась, когда вдруг раздался стук в дверь нашей квартиры. Матушка отперла, и я увидела человека в ливрее, который, войдя в комнату и с удивлением озираясь кругом на всех нас, спросил музыканта Ефимова. Отчим назвался. Тогда лакей подал записку и уведомил,
что он от
Б., который в эту минуту находился у князя. В пакете лежал пригласительный билет к С-цу.
Все намерение ее состояло в том, чтоб, подойдя к Фальстафу, погладить его,
чего он решительно не позволял никому, кроме княгини, у которой был фаворитом, и заставить его идти за собой: подвиг трудный, сопряженный с серьезной опасностью, потому
что Фальстаф никак не затруднился бы отгрызть у ней руку или растерзать ее, если
б нашел это нужным.
В другой раз я замечала,
что он вдруг как будто невольно спохватится, как будто опомнится; как будто он внезапно, через силу и против воли, вспомнит о чем-то тяжелом, ужасном, неизбежном; мигом снисходительная улыбка исчезает с лица его и глаза его вдруг устремляются на оторопевшую жену с таким состраданием, от которого я вздрагивала, которое, как теперь сознаю, если
б было ко мне, то я бы измучилась.
Всего более знал
Б., потому
что не раз ездил в Москву.
На другой же день к нам приехал итальянец Д., выслушал меня, повторил мнение
Б., своего приятеля, но тут же объявил,
что мне будет гораздо более пользы ходить учиться к нему, вместе с другими его ученицами,
что тут помогут развитию моего голоса и соревнование, и переимчивость, и богатство всех средств, которые будут у меня под руками.
Скоро я заметила,
что она была в дурном расположении духа, говорила мало, на меня не глядела совсем и, в ответ на заботливые вопросы
Б., жаловалась на головную боль.
Б. был удивлен, Александра Михайловна была в приметной тоске и не говорила ни слова. Но Петр Александрович вдруг встал со стула и сказал,
что он забыл одно дело, и, по-видимому в досаде,
что упустил нужное время, поспешно вышел из комнаты, предуведомив,
что, может быть, зайдет позже, а впрочем, на всякий случай пожал руку
Б. в знак прощания.
—
Что с вами, наконец, такое? — спросил
Б. — По лицу вы в самом деле больны.
Только теперь я одумалась, и только теперь пришло мне в голову,
что я бы убила ее, если
б не встреча с ее мужем.
— Ничего, Неточка; только знаешь
что: когда ты меня так быстро спросила, я немного смутилась. Это оттого,
что ты спросила так скоро… уверяю тебя. Но, слушай, — отвечай мне правду, дитя мое: есть что-нибудь у тебя на сердце такое, от
чего бы ты так не смутилась, если
б тебя о том спросили так же быстро и неожиданно?
— Если, наконец, — продолжала она задыхающимся голосом, — если
б, наконец, не было меня подле нее, и если
б вы запугали ее словами своими, и если
б бедная сама уверилась,
что она виновата, если
б вы смутили ее совесть, душу и разбили покой ее сердца… боже мой! Вы хотели выгнать ее из дома! Но знаете ли, с кем это делают? Вы знаете,
что если ее выгоните, то выгоните нас вместе, нас обеих, — и меня тоже. Вы слышали меня, сударь?