Постойте, если всю эту грязь припоминать, то припомню и последнее свинство: я стоял, а в голове шевелилось: ты высок, строен, воспитан и — и, наконец, говоря без фанфаронства, ты недурен собой.
Она дошла до постели и стала надо мной. Я слышал всё; хоть и настала мертвая тишина, но я слышал эту тишину. Тут произошло одно судорожное движение — и я вдруг, неудержимо, открыл глаза против воли. Она смотрела прямо на меня, мне в глаза, и револьвер уже был у моего виска. Глаза наши встретились. Но мы глядели друг на друга не более мгновения. Я с силой закрыл глаза опять и в то же мгновение решил изо всей силы моей души, что более уже не шевельнусь и не открою глаз, что бы ни ожидало меня.
Когда я, встретившись с ее взглядом и ощутив револьвер у виска, вдруг закрыл опять глаза и не шевельнулся, как глубоко спящий, — она решительно могла предположить, что я в самом деле сплю и что ничего не видал, тем более, что совсем невероятно, увидав то, что я увидел, закрыть в такое мгновение опять глаза.
Что-то шевельнулось в концах губ его; он идет к двери, отворяет ее и говорит ему: «Ступай и не приходи более… не приходи вовсе… никогда, никогда!» И выпускает его на «темные стогна града».
Когда же она вышла из последнего жилища, и крылатый дракон унёс неведомую благодетельницу, туземцы распростёрлись на земле, и тут впервые, может быть, в их девственных душах шевельнулось чувство благодарности и обожания.
Они послушно лежали на кирпичах, боясь шевельнуться, чтобы не вызвать раздражения несуществующих конвоиров.
Когда же она вышла из последнего жилища, и крылатый дракон унёс неведомую благодетельницу, туземцы распростёрлись на земле, и тут впервые, может быть, в их девственных душах шевельнулось чувство благодарности и обожания.
Теперь мне нечего было бояться, но я не мог шевельнуться от страха, меня начала бить дрожь – ведь я же был ещё совсем зелёный юнец.