Неточные совпадения
Ну, вот,
это простой, обыкновенный и чистейший английский шрифт: дальше уж изящество не может идти, тут все прелесть, бисер, жемчуг;
это законченно; но вот и вариация, и опять французская, я ее у одного французского путешествующего комми заимствовал: тот же английский шрифт, но черная; линия капельку почернее и потолще, чем в английском, ан — пропорция света и нарушена; и заметьте тоже: овал изменен, капельку круглее и вдобавок позволен росчерк, а росчерк —
это наиопаснейшая
вещь!
С другой стороны, опытность и глубокий взгляд на
вещи подсказали Тоцкому очень скоро и необыкновенно верно, что он имеет теперь дело с существом совершенно из ряду вон, что
это именно такое существо, которое не только грозит, но и непременно сделает, и, главное, ни пред чем решительно не остановится, тем более что решительно ничем в свете не дорожит, так что даже и соблазнить его невозможно.
Тут часа три-четыре проходят на известные
вещи: на священника, на завтрак, к которому ему вино, кофей и говядину дают (ну, не насмешка ли
это?
— Ну же, ну! — продолжал гримасничать Фердыщенко, — да ну же! О, господи, каких бы я
вещей на такой вопрос насказал! Да ну же… Пентюх же ты, князь, после
этого!
— Но позвольте, господин Фердыщенко, разве возможно устроить из
этого пети-жё? — продолжал, тревожась всё более и более, Тоцкий. — Уверяю вас, что такие
вещи никогда не удаются; вы же сами говорите, что
это не удалось уже раз.
Кулачный господин при слове «бокс» только презрительно и обидчиво улыбался и, с своей стороны, не удостоивая соперника явного прения, показывал иногда, молча, как бы невзначай, или, лучше сказать, выдвигал иногда на вид одну совершенно национальную
вещь — огромный кулак, жилистый, узловатый, обросший каким-то рыжим пухом, и всем становилось ясно, что если
эта глубоко национальная
вещь опустится без промаху на предмет, то действительно только мокренько станет.
Но великолепное убранство первых двух комнат, неслыханные и невиданные ими
вещи, редкая мебель, картины, огромная статуя Венеры, — все
это произвело на них неотразимое впечатление почтения и чуть ли даже не страха.
Но была и особенная причина, почему ему уж так очень захотелось проверить, стоял ли он тогда перед лавкой: в числе
вещей, разложенных напоказ в окне лавки, была одна
вещь, на которую он смотрел и которую даже оценил в шестьдесят копеек серебром, он помнил
это, несмотря на всю свою рассеянность и тревогу.
Много читал и слышал о таких
вещах с тех пор, как въехал в Россию; он упорно следил за всем
этим.
Из поднявшихся разговоров оказалось, что Евгений Павлович возвещал об
этой отставке уже давным-давно; но каждый раз говорил так несерьезно, что и поверить ему было нельзя. Да он и о серьезных-то
вещах говорил всегда с таким шутливым видом, что никак его разобрать нельзя, особенно если сам захочет, чтобы не разобрали.
У него даже мелькнула мысль: «Нельзя ли что-нибудь сделать из
этого человека чьим-нибудь хорошим влиянием?» Собственное свое влияние он считал по некоторым причинам весьма негодным, — не из самоумаления, а по некоторому особому взгляду на
вещи.
Во-первых, что же и есть либерализм, если говорить вообще, как не нападение (разумное или ошибочное,
это другой вопрос) на существующие порядки
вещей?
— Я тоже должен сказать, что я мало видел и мало был… с либералами, — сказал князь, — но мне кажется, что вы, может быть, несколько правы и что тот русский либерализм, о котором вы говорили, действительно отчасти наклонен ненавидеть самую Россию, а не одни только ее порядки
вещей. Конечно,
это только отчасти… конечно,
это никак не может быть для всех справедливо…
Этот вопрос мне, как нарочно, два часа тому назад пришел в голову (видите, князь, я тоже иногда серьезные
вещи обдумываю); я его решил, но посмотрим, что скажет князь.
Ему мерещилось, что
это была просто шалость с ее стороны, если действительно тут что-нибудь есть; но он как-то слишком был равнодушен собственно к шалости и находил ее слишком в порядке
вещей; сам же был занят и озабочен чем-то совершенно другим.
— Ах,
это такой простодушный рассказ; рассказ старого солдата-очевидца о пребывании французов в Москве; некоторые
вещи прелесть. К тому же всякие записки очевидцев драгоценность, даже кто бы ни был очевидец. Не правда ли?
А если, может быть, и хорошо (что тоже возможно), то чем же опять хорошо?» Сам отец семейства, Иван Федорович, был, разумеется, прежде всего удивлен, но потом вдруг сделал признание, что ведь, «ей-богу, и ему что-то в
этом же роде всё
это время мерещилось, нет-нет и вдруг как будто и померещится!» Он тотчас же умолк под грозным взглядом своей супруги, но умолк он утром, а вечером, наедине с супругой, и принужденный опять говорить, вдруг и как бы с особенною бодростью выразил несколько неожиданных мыслей: «Ведь в сущности что ж?..» (Умолчание.) «Конечно, всё
это очень странно, если только правда, и что он не спорит, но…» (Опять умолчание.) «А с другой стороны, если глядеть на
вещи прямо, то князь, ведь, ей-богу, чудеснейший парень, и… и, и — ну, наконец, имя же, родовое наше имя, всё
это будет иметь вид, так сказать, поддержки родового имени, находящегося в унижении, в глазах света, то есть, смотря с
этой точки зрения, то есть, потому… конечно, свет; свет есть свет; но всё же и князь не без состояния, хотя бы только даже и некоторого.
Он побледнел, но принял известие тихо, едва слышно проговорив: «Я боялся; но я все-таки не думал, что будет
это…», — и потом, помолчав немного, прибавил: «Впрочем… в ее состоянии…
это совершенно в порядке
вещей».
Все
эти дамы рассказывали потом, что князь осматривал в комнатах каждую
вещь, увидал на столике развернутую книгу из библиотеки для чтения, французский роман «Madame Bovary», заметил, загнул страницу, на которой была развернута книга, попросил позволения взять ее с собой, и тут же, не выслушав возражения, что книга из библиотеки, положил ее себе в карман.
Одним словом, много было бы чего рассказать, но Лизавета Прокофьевна, ее дочери и даже князь Щ. были до того уже поражены всем
этим «террором», что даже боялись и упоминать об иных
вещах в разговоре с Евгением Павловичем, хотя и знали, что он и без них хорошо знает историю последних увлечений Аглаи Ивановны.
Неточные совпадения
Издатель позволяет себе думать, что изложенные в
этом документе мысли не только свидетельствуют, что в то отдаленное время уже встречались люди, обладавшие правильным взглядом на
вещи, но могут даже и теперь служить руководством при осуществлении подобного рода предприятий.
Так прошел и еще год, в течение которого у глуповцев всякого добра явилось уже не вдвое или втрое, но вчетверо. Но по мере того как развивалась свобода, нарождался и исконный враг ее — анализ. С увеличением материального благосостояния приобретался досуг, а с приобретением досуга явилась способность исследовать и испытывать природу
вещей. Так бывает всегда, но глуповцы употребили
эту"новоявленную у них способность"не для того, чтобы упрочить свое благополучие, а для того, чтоб оное подорвать.
Это соображение было тем более удобно, что молодые ехали тотчас после свадьбы в деревню, где
вещи большого приданого не будут нужны.
Прислуга, стены,
вещи в
этом доме — всё вызывало в ней отвращение и злобу и давило ее какою-то тяжестью.
Кити отвечала, что ничего не было между ними и что она решительно не понимает, почему Анна Павловна как будто недовольна ею. Кити ответила совершенную правду. Она не знала причины перемены к себе Анны Павловны, но догадывалась. Она догадывалась в такой
вещи, которую она не могла сказать матери, которой она не говорила и себе.
Это была одна из тех
вещей, которые знаешь, но которые нельзя сказать даже самой себе; так страшно и постыдно ошибиться.