Неточные совпадения
—
Слушайте, — как бы торопилась Аделаида, — за вами рассказ о базельской картине, но теперь я
хочу слышать о том, как вы были влюблены; не отпирайтесь, вы были. К тому же вы, сейчас как начнете рассказывать, перестаете быть философом.
Они иногда останавливались и
слушали,
хотя все еще бранились.
— Ну, так
слушай же, Ганя, я
хочу на твою душу в последний раз посмотреть; ты меня сам целые три месяца мучил; теперь мой черед.
—
Послушайте, Лебедев, — твердо сказал князь, отворачиваясь от молодого человека, — я ведь знаю по опыту, что вы человек деловой, когда
захотите… У меня теперь времени очень мало, и если вы… Извините, как вас по имени-отчеству, я забыл?
—
Слушай, Парфен, если ты так ее любишь, неужто не
захочешь ты заслужить ее уважение?
—
Послушайте, князь, я остался здесь со вчерашнего вечера, во-первых, из особенного уважения к французскому архиепископу Бурдалу (у Лебедева до трех часов откупоривали), а во-вторых, и главное (и вот всеми крестами крещусь, что говорю правду истинную!), потому остался, что
хотел, так сказать, сообщив вам мою полную, сердечную исповедь, тем самым способствовать собственному развитию; с этою мыслию и заснул в четвертом часу, обливаясь слезами.
— Не сердись. Девка самовластная, сумасшедшая, избалованная, — полюбит, так непременно бранить вслух будет и в глаза издеваться; я точно такая же была. Только, пожалуйста, не торжествуй, голубчик, не твоя; верить тому не
хочу, и никогда не будет! Говорю для того, чтобы ты теперь же и меры принял.
Слушай, поклянись, что ты не женат на этой.
Тема завязавшегося разговора, казалось, была не многим по сердцу; разговор, как можно было догадаться, начался из-за нетерпеливого спора и, конечно, всем бы хотелось переменить сюжет, но Евгений Павлович, казалось, тем больше упорствовал и не смотрел на впечатление; приход князя как будто возбудил его еще более. Лизавета Прокофьевна хмурилась,
хотя и не всё понимала. Аглая, сидевшая в стороне, почти в углу, не уходила,
слушала и упорно молчала.
— Ну как про это не знать! Ах да,
послушайте: если бы вас кто-нибудь вызвал на дуэль, что бы вы сделали? Я еще давеча
хотела спросить.
— И я рада, потому что я заметила, как над ней иногда… смеются. Но
слушайте главное: я долго думала и наконец вас выбрала. Я не
хочу, чтобы надо мной дома смеялись, я не
хочу, чтобы меня считали за маленькую дуру; я не
хочу, чтобы меня дразнили… Я это всё сразу поняла и наотрез отказала Евгению Павлычу, потому что я не
хочу, чтобы меня беспрерывно выдавали замуж! Я
хочу… я
хочу… ну, я
хочу бежать из дому, а вас выбрала, чтобы вы мне способствовали.
Рассказывали,
хотя слухи были и не совершенно точные, что Гавриле Ардалионовичу и тут ужасно не посчастливилось; что, улучив время, когда Варвара Ардалионовна бегала к Лизавете Прокофьевне, он, наедине с Аглаей, вздумал было заговорить о любви своей; что,
слушая его, Аглая, несмотря на всю свою тоску и слезы, вдруг расхохоталась и вдруг предложила ему странный вопрос: сожжет ли он, в доказательство своей любви, свой палец сейчас же на свечке?
Зато после, дома, у окна, на балконе, она говорит ему одному, долго говорит, долго выбирает из души впечатления, пока не выскажется вся, и говорит горячо, с увлечением, останавливается иногда, прибирает слово и на лету хватает подсказанное им выражение, и во взгляде у ней успеет мелькнуть луч благодарности за помощь. Или сядет, бледная от усталости, в большое кресло, только жадные, неустающие глаза говорят ему, что она
хочет слушать его.
Неточные совпадения
И вот ввели в семью чужую… // Да ты не
слушаешь меня…» — // «Ах, няня, няня, я тоскую, // Мне тошно, милая моя: // Я плакать, я рыдать готова!..» — // «Дитя мое, ты нездорова; // Господь помилуй и спаси! // Чего ты
хочешь, попроси… // Дай окроплю святой водою, // Ты вся горишь…» — «Я не больна: // Я… знаешь, няня… влюблена». // «Дитя мое, Господь с тобою!» — // И няня девушку с мольбой // Крестила дряхлою рукой.
— Да мне хочется, чтобы у тебя были собаки.
Послушай, если уж не
хочешь собак, так купи у меня шарманку, чудная шарманка; самому, как честный человек, обошлась в полторы тысячи: тебе отдаю за девятьсот рублей.
Чичиков опять
хотел заметить, что и Пробки нет на свете; но Собакевича, как видно, пронесло: полились такие потоки речей, что только нужно было
слушать:
— Когда ты не
хочешь на деньги, так вот что,
слушай: я тебе дам шарманку и все, сколько ни есть у меня, мертвые души, а ты мне дай свою бричку и триста рублей придачи.
— Ну уж, пожалуйста, не говори. Теперь я очень хорошо тебя знаю. Такая, право, ракалия! Ну,
послушай,
хочешь метнем банчик? Я поставлю всех умерших на карту, шарманку тоже.