Неточные совпадения
Правда, характер весьма часто не слушался и не подчинялся решениям благоразумия; Лизавета Прокофьевна
становилась с каждым годом всё капризнее и нетерпеливее,
стала даже какая-то чудачка, но так как под рукой все-таки оставался весьма покорный и приученный муж, то излишнее и накопившееся изливалось обыкновенно на его голову, а затем гармония в семействе восстановлялась опять, и всё шло как не надо
лучше.
В последние два года он часто удивлялся изменению цвета лица Настасьи Филипповны; она
становилась ужасно бледна и — странно — даже
хорошела от этого.
— Да ведь это
лучше же, Ганя, тем более что, с одной стороны, дело покончено, — пробормотал Птицын и, отойдя в сторону, сел у стола, вынул из кармана какую-то бумажку, исписанную карандашом, и
стал ее пристально рассматривать. Ганя стоял пасмурный и ждал с беспокойством семейной сцены. Пред князем он и не подумал извиниться.
Кулачный господин при слове «бокс» только презрительно и обидчиво улыбался и, с своей стороны, не удостоивая соперника явного прения, показывал иногда, молча, как бы невзначай, или,
лучше сказать, выдвигал иногда на вид одну совершенно национальную вещь — огромный кулак, жилистый, узловатый, обросший каким-то рыжим пухом, и всем
становилось ясно, что если эта глубоко национальная вещь опустится без промаху на предмет, то действительно только мокренько
станет.
Этак-то
лучше, князь, право,
лучше, потом презирать меня
стал бы, и не было бы нам счастья!
— Это… это генерала-с. Действительно не пускал, и ему к вам не
стать. Я, князь, человека этого глубоко уважаю; это… это великий человек-с; вы не верите? Ну, вот увидите, а все-таки…
лучше бы, сиятельнейший князь, вам не принимать его у себя-с.
Но обратимся
лучше к делу, господа, скажите, для чего напечатали вы эту
статью?
Уверяю вас, что до вашей
статьи дойдет дело в свою очередь, тогда вы и заявите ваше объяснение, а теперь будем
лучше продолжать по порядку.
Все-таки
стала вдруг такая чудная девушка, — и как она хороша, боже, как она хороша, день ото дня
лучше!
Эту ненависть к России, еще не так давно, иные либералы наши принимали чуть не за истинную любовь к отечеству и хвалились тем, что видят
лучше других, в чем она должна состоять; но теперь уже
стали откровеннее и даже слова «любовь к отечеству»
стали стыдиться, даже понятие изгнали и устранили, как вредное и ничтожное.
Я хотел было с ним объясниться, и знаю наверно, что он чрез десять минут
стал бы просить у меня прощения; но я рассудил, что
лучше его уж не трогать.
Когда же, например, самая сущность некоторых ординарных лиц именно заключается в их всегдашней и неизменной ординарности, или, что еще
лучше, когда, несмотря на все чрезвычайные усилия этих лиц выйти во что бы ни
стало из колеи обыкновенности и рутины, они все-таки кончают тем, что остаются неизменно и вечно одною только рутиной, тогда такие лица получают даже некоторую своего рода и типичность, — как ординарность, которая ни за что не хочет остаться тем, что она есть, и во что бы то ни
стало хочет
стать оригинальною и самостоятельною, не имея ни малейших средств к самостоятельности.
— Право, мамаша, — уверял он еще наверху Нину Александровну, — право,
лучше пусть выпьет. Вот уже три дня как не прикасался; тоска,
стало быть. Право,
лучше; я ему и в долговое носил…
Но кроме того,
стала известна и еще одна странная черта его характера; и так как эта черта
хорошая, то мы и поспешим ее обозначить: после каждого посещения Шнейдерова заведения Евгений Павлович, кроме Коли, посылает и еще одно письмо одному лицу в Петербург, с самым подробнейшим и симпатичным изложением состояния болезни князя в настоящий момент.
Неточные совпадения
— Да куды ж мне, сами посудите! Мне нельзя начинать с канцелярского писца. Вы позабыли, что у меня семейство. Мне сорок, у меня уж и поясница болит, я обленился; а должности мне поважнее не дадут; я ведь не на
хорошем счету. Я признаюсь вам: я бы и сам не взял наживной должности. Я человек хоть и дрянной, и картежник, и все что хотите, но взятков брать я не
стану. Мне не ужиться с Красноносовым да Самосвистовым.
Нужно заметить, что у некоторых дам, — я говорю у некоторых, это не то, что у всех, — есть маленькая слабость: если они заметят у себя что-нибудь особенно
хорошее, лоб ли, рот ли, руки ли, то уже думают, что лучшая часть лица их так первая и бросится всем в глаза и все вдруг заговорят в один голос: «Посмотрите, посмотрите, какой у ней прекрасный греческий нос!» или: «Какой правильный, очаровательный лоб!» У которой же хороши плечи, та уверена заранее, что все молодые люди будут совершенно восхищены и то и дело
станут повторять в то время, когда она будет проходить мимо: «Ах, какие чудесные у этой плечи», — а на лицо, волосы, нос, лоб даже не взглянут, если же и взглянут, то как на что-то постороннее.
— А что ж? ведь его на это
станет. Вы знаете, он родного отца хотел продать или, еще
лучше, проиграть в карты.
Поди ты сладь с человеком! не верит в Бога, а верит, что если почешется переносье, то непременно умрет; пропустит мимо создание поэта, ясное как день, все проникнутое согласием и высокою мудростью простоты, а бросится именно на то, где какой-нибудь удалец напутает, наплетет, изломает, выворотит природу, и ему оно понравится, и он
станет кричать: «Вот оно, вот настоящее знание тайн сердца!» Всю жизнь не ставит в грош докторов, а кончится тем, что обратится наконец к бабе, которая лечит зашептываньями и заплевками, или, еще
лучше, выдумает сам какой-нибудь декохт из невесть какой дряни, которая, бог знает почему, вообразится ему именно средством против его болезни.
Ей
стало лучше; она хотела освободиться от моей руки, но я еще крепче обвил ее нежный, мягкий
стан; моя щека почти касалась ее щеки; от нее веяло пламенем.