Неточные совпадения
— Ну, коли
так, — воскликнул Рогожин, — совсем ты, князь,
выходишь юродивый, и
таких, как ты, бог любит!
— То, стало быть, вставать и уходить? — приподнялся князь, как-то даже весело рассмеявшись, несмотря на всю видимую затруднительность своих обстоятельств. — И вот, ей-богу же, генерал, хоть я ровно ничего не знаю практически ни в здешних обычаях, ни вообще как здесь люди живут, но
так я и думал, что у нас непременно именно это и
выйдет, как теперь
вышло. Что ж, может быть, оно
так и надо… Да и тогда мне тоже на письмо не ответили… Ну, прощайте и извините, что обеспокоил.
— Вот что, князь, — сказал генерал с веселою улыбкой, — если вы в самом деле
такой, каким кажетесь, то с вами, пожалуй, и приятно будет познакомиться; только видите, я человек занятой, и вот тотчас же опять сяду кой-что просмотреть и подписать, а потом отправлюсь к его сиятельству, а потом на службу,
так и
выходит, что я хоть и рад людям… хорошим, то есть… но… Впрочем, я
так убежден, что вы превосходно воспитаны, что… А сколько вам лет, князь?
— Да и я, брат, слышал, — подхватил генерал. — Тогда же, после серег, Настасья Филипповна весь анекдот пересказывала. Да ведь дело-то теперь уже другое. Тут, может быть, действительно миллион сидит и… страсть. Безобразная страсть, положим, но все-таки страстью пахнет, а ведь известно, на что эти господа способны, во всем хмелю!.. Гм!.. Не
вышло бы анекдота какого-нибудь! — заключил генерал задумчиво.
Мы, конечно, сочтемся, и если вы
такой искренний и задушевный человек, каким кажетесь на словах, то затруднений и тут между нами
выйти не может.
Генерал
вышел, и князь
так и не успел рассказать о своем деле, о котором начинал было чуть ли не в четвертый раз.
На вопрос Настасьи Филипповны: «Чего именно от нее хотят?» — Тоцкий с прежнею, совершенно обнаженною прямотой, признался ей, что он
так напуган еще пять лет назад, что не может даже и теперь совсем успокоиться, до тех пор, пока Настасья Филипповна сама не
выйдет за кого-нибудь замуж.
Он со сна не поверил, начал было спорить, что бумага
выйдет чрез неделю, но когда совсем очнулся, перестал спорить и замолчал, —
так рассказывали, — потом сказал: «Все-таки тяжело
так вдруг…» — и опять замолк, и уже ничего не хотел говорить.
Я давеча уже подумал, что, может быть, я и впрямь из счастливых: я ведь знаю, что
таких, которых тотчас полюбишь, не скоро встретишь, а я вас, только что из вагона
вышел, тотчас встретил.
— Я ведь и в самом деле не
такая, он угадал, — прошептала она быстро, горячо, вся вдруг вспыхнув и закрасневшись, и, повернувшись,
вышла на этот раз
так быстро, что никто и сообразить не успел, зачем это она возвращалась. Видели только, что она пошептала что-то Нине Александровне и, кажется, руку ее поцеловала. Но Варя видела и слышала всё и с удивлением проводила ее глазами.
— В том, что Настасья Филипповна непременно пойдет за вас и что всё это уже кончено, а во-вторых, если бы даже и
вышла, что семьдесят пять тысяч вам
так и достанутся прямо в карман. Впрочем, я, конечно, тут многого не знаю.
А все-таки за меня
выйдет.
— Мне всё кажется, — осторожно заметил князь, — что Настасья Филипповна умна. К чему ей, предчувствуя
такую муку, в западню идти? Ведь могла бы и за другого
выйти. Вот что мне удивительно.
— Князь, — резко и неподвижно обратилась к нему вдруг Настасья Филипповна, — вот здесь старые мои друзья, генерал да Афанасий Иванович, меня всё замуж выдать хотят. Скажите мне, как вы думаете:
выходить мне замуж иль нет? Как скажете,
так и сделаю.
Я ничто, а вы страдали и из
такого ада чистая
вышли, а это много.
— Значит, в самом деле княгиня! — прошептала она про себя как бы насмешливо и, взглянув нечаянно на Дарью Алексеевну, засмеялась. — Развязка неожиданная… я… не
так ожидала… Да что же вы, господа, стоите, сделайте одолжение, садитесь, поздравьте меня с князем! Кто-то, кажется, просил шампанского; Фердыщенко, сходите, прикажите. Катя, Паша, — увидала она вдруг в дверях своих девушек, — подите сюда, я замуж
выхожу, слышали? За князя, у него полтора миллиона, он князь Мышкин и меня берет!
— Нет, генерал! Я теперь и сама княгиня, слышали, — князь меня в обиду не даст! Афанасий Иванович, поздравьте вы-то меня; я теперь с вашею женой везде рядом сяду; как вы думаете, выгодно
такого мужа иметь? Полтора миллиона, да еще князь, да еще, говорят, идиот в придачу, чего лучше? Только теперь и начнется настоящая жизнь! Опоздал, Рогожин! Убирай свою пачку, я за князя замуж
выхожу и сама богаче тебя!
— Я
так и сказал тебе. Не
выйду, пока не дашь. Вы что-то улыбаетесь, князь? Кажется, неправым меня находите?
Да неужели вы думаете, что я и сам не знаю, что
так щекотливо поступать, что деньги его, воля его, а с моей стороны
выходит насилие.
— Это была
такая графиня, которая, из позору
выйдя, вместо королевы заправляла, и которой одна великая императрица в собственноручном письме своем «ma cousine» написала. Кардинал, нунций папский, ей на леве-дю-руа (знаешь, что
такое было леве-дю-руа?) чулочки шелковые на обнаженные ее ножки сам вызвался надеть, да еще, за честь почитая, — этакое-то высокое и святейшее лицо! Знаешь ты это? По лицу вижу, что не знаешь! Ну, как она померла? Отвечай, коли знаешь!
— Давеча,
выходя из вагона, я увидел пару совершенно
таких же глаз, какими ты сейчас сзади поглядел на меня.
— «Я тебя, говорит, теперь и в лакеи-то к себе, может, взять не захочу, не то что женой твоей быть». — «А я, говорю,
так не
выйду, один конец!» — «А я, говорит, сейчас Келлера позову, скажу ему, он тебя за ворота и вышвырнет». Я и кинулся на нее, да тут же до синяков и избил.
— «Ага, сам говоришь, что верно, значит, и ты, может, зароки даешь, что: “
выйдет она за меня, тогда-то я ей всё и припомню, тогда-то и натешусь над ней!”» — «Не знаю, говорю, может, и думаю
так».
Через час
выходит ко мне
такая сумрачная: «Я, говорит, пойду за тебя, Парфен Семенович, и не потому что боюсь тебя, а всё равно погибать-то.
— Ты. Она тебя тогда, с тех самых пор, с именин-то, и полюбила. Только она думает, что
выйти ей за тебя невозможно, потому что она тебя будто бы опозорит и всю судьбу твою сгубит. «Я, говорит, известно какая». До сих пор про это сама утверждает. Она все это мне сама
так прямо в лицо и говорила. Тебя сгубить и опозорить боится, а за меня, значит, ничего, можно
выйти, — вот каково она меня почитает, это тоже заметь!
Со зла и идет за меня… коли
выйдет,
так уж верно говорю, что со зла
выйдет.
Рогожин едко усмехнулся; проговорив свой вопрос, он вдруг отворил дверь и, держась за ручку замка, ждал, пока князь
выйдет. Князь удивился, но
вышел. Тот
вышел за ним на площадку лестницы и притворил дверь за собой. Оба стояли друг пред другом с
таким видом, что, казалось, оба забыли, куда пришли и что теперь надо делать.
Значит, эта вещь заключала в себе
такой сильный для него интерес, что привлекла его внимание даже в то самое время, когда он был в
таком тяжелом смущении, только что
выйдя из воксала железной дороги.
Беспрерывно осведомлялся, не нужно ли ему чего, и когда князь стал ему наконец замечать, чтоб он оставил его в покое, послушно и безмолвно оборачивался, пробирался обратно на цыпочках к двери и всё время, пока шагал, махал руками, как бы давая знать, что он только
так, что он не промолвит ни слова, и что вот он уж и
вышел, и не придет, и, однако ж, чрез десять минут или по крайней мере чрез четверть часа являлся опять.
Она тотчас же встала, все по-прежнему серьезно и важно, с
таким видом, как будто заранее к тому готовилась и только ждала приглашения,
вышла на средину террасы и стала напротив князя, продолжавшего сидеть в своих креслах.
Всю первоначальную аффектацию и напыщенность, с которою она выступила читать, она прикрыла
такою серьезностью и
таким проникновением в дух и смысл поэтического произведения, с
таким смыслом произносила каждое слово стихов, с
такою высшею простотой проговаривала их, что в конце чтения не только увлекла всеобщее внимание, но передачей высокого духа баллады как бы и оправдала отчасти ту усиленную аффектированную важность, с которою она
так торжественно
вышла на средину террасы.
А между тем, как ни припоминал потом князь,
выходило, что Аглая произнесла эти буквы не только без всякого вида шутки, или какой-нибудь усмешки, или даже какого-нибудь напирания на эти буквы, чтобы рельефнее выдать их затаенный смысл, но, напротив, с
такою неизменною серьезностью, с
такою невинною и наивною простотой, что можно было подумать, что эти самые буквы и были в балладе, и что
так было в книге напечатано.
Разговор, впрочем, скоро переменился; но слишком особенное и всё еще продолжавшееся беспокойство все-таки
выходило, по мнению наблюдавшего князя, из мерки, и что-то тут, наверно, было особенное.
—
Так из-за чего же давеча с первых слов
такой крик и шум
вышел, если вы
так и хотели! — удивился князь.
Ведь если господин Бурдовский окажется теперь не «сын Павлищева», то ведь в
таком случае требование господина Бурдовского
выходит прямо мошенническое (то есть, разумеется, если б он знал истину!), но ведь в том-то и дело, что его обманули, потому-то я и настаиваю, чтоб его оправдать; потому-то я и говорю, что он достоин сожаления, по своей простоте, и не может быть без поддержки; иначе ведь он тоже
выйдет по этому делу мошенником.
По этим свидетельствам и опять-таки по подтверждению матушки вашей
выходит, что полюбил он вас потому преимущественно, что вы имели в детстве вид косноязычного, вид калеки, вид жалкого, несчастного ребенка (а у Павлищева, как я вывел по точным доказательствам, была всю жизнь какая-то особая нежная склонность ко всему угнетенному и природой обиженному, особенно в детях, — факт, по моему убеждению, чрезвычайно важный для нашего дела).
Девушка в доме растет, вдруг среди улицы прыг на дрожки: «Маменька, я на днях за такого-то Карлыча или Иваныча замуж
вышла, прощайте!»
Так это и хорошо
так, по-вашему, поступать?
— Благороден, благороден, рыцарски благороден! — подтвердил в умилении Келлер. — Но, знаете, князь, всё только в мечтах и,
так сказать, в кураже, на деле же никогда не
выходит! А почему
так? И понять не могу.
Гм, — продолжала она, — уж конечно, самой досадно было, что ты не идешь, только не рассчитала, что
так к идиоту писать нельзя, потому что буквально примет, как и
вышло.
Ничего этого, по-настоящему, не было, то есть никакой сознательно поставленной цели, а все-таки, в конце концов,
выходило так, что семейство Епанчиных, хотя и очень почтенное, было всё же какое-то не
такое, каким следует быть вообще всем почтенным семействам.
Разве можно
выйти за
такого смешного, как вы?
Но согласись, милый друг, согласись сам, какова вдруг загадка и какова досада слышать, когда вдруг этот хладнокровный бесенок (потому что она стояла пред матерью с видом глубочайшего презрения ко всем нашим вопросам, а к моим преимущественно, потому что я, черт возьми, сглупил, вздумал было строгость показать,
так как я глава семейства, — ну, и сглупил), этот хладнокровный бесенок
так вдруг и объявляет с усмешкой, что эта «помешанная» (
так она выразилась, и мне странно, что она в одно слово с тобой: «Разве вы не могли, говорит, до сих пор догадаться»), что эта помешанная «забрала себе в голову во что бы то ни стало меня замуж за князя Льва Николаича выдать, а для того Евгения Павлыча из дому от нас выживает…»; только и сказала; никакого больше объяснения не дала, хохочет себе, а мы рот разинули, хлопнула дверью и
вышла.
—
Так что же после этого, — горячился в другом углу Ганя, —
выходит, по-вашему, что железные дороги прокляты, что они гибель человечеству, что они язва, упавшая на землю, чтобы замутить «источники жизни»?
Только наконец Рогожин встал,
так же медленно и внимательно осмотрел меня, как и прежде, когда вошел, но усмехаться перестал и тихо, почти на цыпочках, подошел к двери, отворил ее, притворил и
вышел.
— Я хочу, я хочу бежать из дому! — вскричала она, и опять глаза ее засверкали. — Если вы не согласитесь,
так я
выйду замуж за Гаврилу Ардалионовича. Я не хочу, чтобы меня дома мерзкою женщиной почитали и обвиняли бог знает в чем.
— Если
так, то вы человек без сердца! — вскричала Аглая, — неужели вы не видите, что не в меня она влюблена, а вас, вас одного она любит! Неужели вы всё в ней успели заметить, а этого не заметили? Знаете, что это
такое, что означают эти письма? Это ревность; это больше чем ревность! Она… вы думаете, она в самом деле замуж за Рогожина
выйдет, как она пишет здесь в письмах? Она убьет себя на другой день, только что мы обвенчаемся!
Девицы обыкновенно вставали на даче около девяти часов; одна Аглая, в последние два-три дня, повадилась вставать несколько раньше и
выходила гулять в сад, но все-таки не в семь часов, а в восемь или даже попозже.
Ах да, сказал бы я вам одну вещь; удивил меня давеча генерал: Бурдовский разбудил меня в седьмом часу на дежурство, почти даже в шесть; я на минутку
вышел, встречаю вдруг генерала и до того еще хмельного, что меня не узнал; стоит предо мной как столб;
так и накинулся на меня, как очнулся: «Что, дескать, больной?
Он пошел по дороге, огибающей парк, к своей даче. Сердце его стучало, мысли путались, и всё кругом него как бы походило на сон. И вдруг,
так же как и давеча, когда он оба раза проснулся на одном и том же видении, то же видение опять предстало ему. Та же женщина
вышла из парка и стала пред ним, точно ждала его тут. Он вздрогнул и остановился; она схватила его руку и крепко сжала ее. «Нет, это не видение!»