Неточные совпадения
— Да;
всего только сутки в России, а уж такую раскрасавицу знаю, — ответил князь, и тут же рассказал
про свою встречу с Рогожиным и передал
весь рассказ его.
Но покамест новая Настасья Филипповна хохотала и
все это излагала, Афанасий Иванович обдумывал
про себя это дело и по возможности приводил в порядок несколько разбитые свои мысли.
Кончилось тем, что
про Настасью Филипповну установилась странная слава: о красоте ее знали
все, но и только; никто не мог ничем похвалиться, никто не мог ничего рассказать.
Я хочу вполне убедиться, и когда с княгиней Белоконской увижусь, со старухой, ей
про вас
все расскажу.
Потом, когда он простился с товарищами, настали те две минуты, которые он отсчитал, чтобы думать
про себя; он знал заранее, о чем он будет думать: ему
все хотелось представить себе, как можно скорее и ярче, что вот как же это так: он теперь есть и живет, а через три минуты будет уже нечто, кто-то или что-то, — так кто же?
Но я вам
про этого больного потом лучше расскажу; я расскажу теперь, как это
все началось.
Я очень хорошо знаю, что
про свои чувства говорить
всем стыдно, а вот вам я говорю, и с вами мне не стыдно.
Но
про ваше лицо, Лизавета Прокофьевна, — обратился он вдруг к генеральше, —
про ваше лицо уж мне не только кажется, а я просто уверен, что вы совершенный ребенок, во
всем, во
всем, во
всем хорошем и во
всем дурном, несмотря на то что вы в таких летах.
И не подумайте, что я с простоты так откровенно
все это говорил сейчас вам
про ваши лица; о нет, совсем нет!
А то, что вы
про мое лицо сказали, то
все совершенная правда: я ребенок и знаю это.
— Не труните, милые, еще он, может быть, похитрее
всех вас трех вместе. Увидите. Но только что ж вы, князь,
про Аглаю ничего не сказали? Аглая ждет, и я жду.
— Про-че-е-сть! — закричал Ганя чуть не во
все горло. — прочесть! Вы читали?
«Нет, его теперь так отпустить невозможно, — думал
про себя Ганя, злобно посматривая дорогой на князя, — этот плут выпытал из меня
всё, а потом вдруг снял маску… Это что-то значит. А вот мы увидим!
Всё разрешится,
всё,
всё! Сегодня же!»
Самолюбивый и тщеславный до мнительности, до ипохондрии; искавший во
все эти два месяца хоть какой-нибудь точки, на которую мог бы опереться приличнее и выставить себя благороднее; чувствовавший, что еще новичок на избранной дороге и, пожалуй, не выдержит; с отчаяния решившийся наконец у себя дома, где был деспотом, на полную наглость, но не смевший решиться на это перед Настасьей Филипповной, сбивавшей его до последней минуты с толку и безжалостно державшей над ним верх; «нетерпеливый нищий», по выражению самой Настасьи Филипповны, о чем ему уже было донесено; поклявшийся
всеми клятвами больно наверстать ей
всё это впоследствии, и в то же время ребячески мечтавший иногда
про себя свести концы и примирить
все противоположности, — он должен теперь испить еще эту ужасную чашу, и, главное, в такую минуту!
Генерал покраснел ужасно, Коля тоже покраснел и стиснул себе руками голову; Птицын быстро отвернулся. Хохотал по-прежнему один только Фердыщенко.
Про Ганю и говорить было нечего: он
все время стоял, выдерживая немую и нестерпимую муку.
— Да, наболело.
Про нас и говорить нечего. Сами виноваты во
всем. А вот у меня есть один большой друг, этот еще несчастнее. Хотите, я вас познакомлю?
Генерал Епанчин беспокоился
про себя чуть не пуще
всех: жемчуг, представленный им еще утром, был принят с любезностью слишком холодною, и даже с какою-то особенною усмешкой.
— Не просите прощения, — засмеялась Настасья Филипповна, — этим нарушится
вся странность и оригинальность. А правду, стало быть,
про вас говорят, что вы человек странный. Так вы, стало быть, меня за совершенство почитаете, да?
— Нас однажды компания собралась, ну, и подпили это, правда, и вдруг кто-то сделал предложение, чтобы каждый из нас, не вставая из-за стола, рассказал что-нибудь
про себя вслух, но такое, что сам он, по искренней совести, считает самым дурным из
всех своих дурных поступков в продолжение
всей своей жизни; но с тем, чтоб искренно, главное, чтоб было искренно, не лгать!
Настасья Филипповна мельком взглянула на генерала и тоже
про себя улыбнулась. Но видно было, что тоска и раздражительность усиливались в ней
всё сильнее и сильнее. Афанасий Иванович испугался вдвое, услышав
про обещание рассказа.
Лебедев в иные минуты готов был поклясться, что
всё, но в другие минуты ощущал беспокойную потребность припомнить
про себя, на всякий случай, некоторые и преимущественно ободрительные и успокоительные статейки свода законов.
Птицын так даже от целомудрия наклонил голову и смотрел в землю. Тоцкий
про себя подумал: «Идиот, а знает, что лестью
всего лучше возьмешь; натура!» Князь заметил тоже из угла сверкающий взгляд Гани, которым тот как бы хотел испепелить его.
А между тем там
про него
все узнали (и даже весьма скоро) одно очень замечательное обстоятельство, а именно: в ту самую роковую для него ночь, после неприятного приключения у Настасьи Филипповны, Ганя, воротясь домой, спать не лег, а стал ожидать возвращения князя с лихорадочным нетерпением.
Но что хуже
всего, так это то, что я знал
про него, что он мерзавец, негодяй и воришка, и все-таки сел с ним играть, и что, доигрывая последний рубль (мы в палки играли), я
про себя думал: проиграю, к дяде Лукьяну пойду, поклонюсь, не откажет.
Да постой, говорит, я тебе сама
про это прочту!» Вскочила, принесла книгу: «Это стихи», говорит, и стала мне в стихах читать о том, как этот император в эти три дня заклинался отомстить тому папе: «Неужели, говорит, это тебе не нравится, Парфен Семенович?» — «Это
всё верно, говорю, что ты прочла».
Она ведь со мной
всё про вздоры говорит али насмехается; да и тут смеясь начала, а потом такая стала сумрачная;
весь этот дом ходила, осматривала, и точно пужалась чего.
— Ты. Она тебя тогда, с тех самых пор, с именин-то, и полюбила. Только она думает, что выйти ей за тебя невозможно, потому что она тебя будто бы опозорит и
всю судьбу твою сгубит. «Я, говорит, известно какая». До сих пор
про это сама утверждает. Она
все это мне сама так прямо в лицо и говорила. Тебя сгубить и опозорить боится, а за меня, значит, ничего, можно выйти, — вот каково она меня почитает, это тоже заметь!
Одно только меня поразило: что он вовсе как будто не
про то говорил, во
всё время, и потому именно поразило, что и прежде, сколько я ни встречался с неверующими и сколько ни читал таких книг,
всё мне казалось, что и говорят они, и в книгах пишут совсем будто не
про то, хотя с виду и кажется, что
про то.
«Что же, разве я виноват во
всем этом?» — бормотал он
про себя, почти не сознавая своих слов.
«Сейчас
всё разрешится!» — с странным убеждением проговорил он
про себя.
— Улыбаться нечего; это бывает. Я
про дачу: зачем не к нам переехал? У нас целый флигель пустой. Впрочем, как хочешь. Это у него нанимаешь? У этого? — прибавила она вполголоса, кивнув на Лебедева. — Что он
всё кривляется?
— Просто-запросто есть одно странное русское стихотворение, — вступился наконец князь Щ., очевидно, желая поскорее замять и переменить разговор, —
про «рыцаря бедного», отрывок без начала и конца. С месяц назад как-то раз смеялись
все вместе после обеда и искали, по обыкновению, сюжета для будущей картины Аделаиды Ивановны. Вы знаете, что общая семейная задача давно уже в том, чтобы сыскать сюжет для картины Аделаиды Ивановны. Тут и напали на «рыцаря бедного», кто первый, не помню…
Насмешливая улыбка бродила на губах нового гостя во
всё время чтения стихов, как будто и он уже слышал кое-что
про «рыцаря бедного».
Но я
всё это хотел вознаградить потом моею дружбой, моим деятельным участием в судьбе несчастного господина Бурдовского, очевидно, обманутого, потому что не мог же он сам, без обмана, согласиться на такую низость, как, например, сегодняшняя огласка в этой статье господина Келлера
про его мать…
— Сохрани господи, — криво улыбался Ипполит, — но меня больше
всего поражает чрезвычайная эксцентричность ваша, Лизавета Прокофьевна; я, признаюсь, нарочно подвел
про Лебедева, я знал, как на вас подействует, на вас одну, потому что князь действительно простит, и, уж наверно, простил… даже, может, извинение в уме подыскал, ведь так, князь, не правда ли?
— И я не верю, хоть есть улики. Девка своевольная, девка фантастическая, девка сумасшедшая! Девка злая, злая, злая! Тысячу лет буду утверждать, что злая!
Все они теперь у меня такие, даже эта мокрая курица, Александра, но эта уж из рук вон выскочила. Но тоже не верю! Может быть, потому что не хочу верить, — прибавила она как будто
про себя. — Почему ты не приходил? — вдруг обернулась она опять к князю. —
Все три дня почему не приходил? — нетерпеливо крикнула ему она другой раз.
«Совершенно, совершенно как я, мой портрет во
всех отношениях, — говорила
про себя Лизавета Прокофьевна, — самовольный, скверный бесенок! Нигилистка, чудачка, безумная, злая, злая, злая! О, господи, как она будет несчастна!»
«И как смели, как смели мне это проклятое анонимное письмо написать
про эту тварь, что она с Аглаей в сношениях? — думала Лизавета Прокофьевна
всю дорогу, пока тащила за собой князя, и дома, когда усадила его за круглым столом, около которого было в сборе
всё семейство, — как смели подумать только об этом?
Есть такие идеи, есть высокие идеи, о которых я не должен начинать говорить, потому что я непременно
всех насмешу; князь Щ.
про это самое мне сейчас напомнил…
Князь выслушал, казалось, в удивлении, что к нему обратились, сообразил, хотя, может быть, и не совсем понял, не ответил, но, видя, что она и
все смеются, вдруг раздвинул рот и начал смеяться и сам. Смех кругом усилился; офицер, должно быть, человек смешливый, просто прыснул со смеху. Аглая вдруг гневно прошептала
про себя...
Князь смеялся; Аглая в досаде топнула ногой. Ее серьезный вид, при таком разговоре, несколько удивил князя. Он чувствовал отчасти, что ему бы надо было
про что-то узнать,
про что-то спросить, — во всяком случае,
про что-то посерьезнее того, как пистолет заряжают. Но
всё это вылетело у него из ума, кроме одного того, что пред ним сидит она, а он на нее глядит, а о чем бы она ни заговорила, ему в эту минуту было бы почти
всё равно.
Над матерью сейчас насмеялась в глаза, над сестрами, над князем Щ.;
про меня и говорить нечего, надо мной она редко когда не смеется, но ведь я что, я, знаешь, люблю ее, люблю даже, что она смеется, — и, кажется, бесенок этот меня за это особенно любит, то есть больше
всех других, кажется.
«Лихорадка, может быть, потому что нервный человек, и
всё это подействовало, но уж, конечно, не струсит. Вот эти-то и не трусят, ей-богу! — думал
про себя Келлер. — Гм! шампанское! Интересное, однако ж, известие. Двенадцать бутылок-с; дюжинка; ничего, порядочный гарнизон. А бьюсь об заклад, что Лебедев под заклад от кого-нибудь это шампанское принял. Гм… он, однако ж, довольно мил, этот князь; право, я люблю этаких; терять, однако же, времени нечего и… если шампанское, то самое время и есть…»
— Это
всё бред! Этому, что ты
про меня говоришь, никогда, никогда не бывать! Завтра я к вам приду…
Гости были
всё знакомые князя, но странно было, что они собрались разом
все, точно по зову, хотя князь никого не звал, а
про день своего рождения он и сам только что вспомнил нечаянно.
— Вы
всё про спанье; вы, князь, моя нянька! Как только солнце покажется и «зазвучит» на небе (кто это сказал в стихах: «на небе солнце зазвучало»? бессмысленно, но хорошо!) — так мы и спать. Лебедев! Солнце ведь источник жизни? Что значат «источники жизни» в Апокалипсисе? Вы слыхали о «звезде Полынь», князь?
— Знаете, я ужасно люблю в газетах читать
про английские парламенты, то есть не в том смысле,
про что они там рассуждают (я, знаете, не политик), а в том, как они между собой объясняются, ведут себя, так сказать, как политики: «благородный виконт, сидящий напротив», «благородный граф, разделяющий мысль мою», «благородный мой оппонент, удививший Европу своим предложением», то есть
все вот эти выраженьица,
весь этот парламентаризм свободного народа — вот что для нашего брата заманчиво!
Я помню, однако ж,
всё,
про что он говорил и
про что мы говорили.
О, он, конечно, не мог говорить тогда этими словами и высказать свой вопрос; он мучился глухо и немо; но теперь ему казалось, что он
всё это говорил и тогда;
все эти самые слова, и что
про эту «мушку» Ипполит взял у него самого, из его тогдашних слов и слез.
Половину вы вчера от меня уже услышали: я вас считаю за самого честного и за самого правдивого человека,
всех честнее и правдивее, и если говорят
про вас, что у вас ум… то есть, что вы больны иногда умом, то это несправедливо; я так решила и спорила, потому что хоть вы и в самом деле больны умом (вы, конечно, на это не рассердитесь, я с высшей точки говорю), то зато главный ум у вас лучше, чем у них у
всех, такой даже, какой им и не снился, потому что есть два ума: главный и не главный.