Неточные совпадения
На ногах его были толстоподошвенные башмаки с штиблетами, —
всё не по-русски.
Билеты-то я продал, деньги взял, а к Андреевым в контору не заходил, а пошел, никуда не глядя, в английский магазин, да на
все пару подвесок и выбрал,
по одному бриллиантику в каждой, эдак почти как
по ореху будут, четыреста рублей должен остался, имя сказал, поверили.
Ну, а я этой порой,
по матушкину благословению, у Сережки Протушина двадцать рублей достал, да во Псков
по машине и отправился, да приехал-то в лихорадке; меня там святцами зачитывать старухи принялись, а я пьян сижу, да пошел потом
по кабакам на последние, да в бесчувствии
всю ночь на улице и провалялся, ан к утру горячка, а тем временем за ночь еще собаки обгрызли.
Правда,
все три были только Епанчины, но
по матери роду княжеского, с приданым не малым, с родителем, претендующим впоследствии, может быть, и на очень высокое место, и, что тоже довольно важно, —
все три были замечательно хороши собой, не исключая и старшей, Александры, которой уже минуло двадцать пять лет.
Подозрительность этого человека, казалось,
все более и более увеличивалась; слишком уж князь не подходил под разряд вседневных посетителей, и хотя генералу довольно часто, чуть не ежедневно, в известный час приходилось принимать, особенно
по делам, иногда даже очень разнообразных гостей, но, несмотря на привычку и инструкцию довольно широкую, камердинер был в большом сомнении; посредничество секретаря для доклада было необходимо.
— По-ку-рить? — с презрительным недоумением вскинул на него глаза камердинер, как бы
все еще не веря ушам, — покурить? Нет, здесь вам нельзя покурить, а к тому же вам стыдно и в мыслях это содержать. Хе… чудно-с!
— И это правда. Верите ли, дивлюсь на себя, как говорить по-русски не забыл. Вот с вами говорю теперь, а сам думаю: «А ведь я хорошо говорю». Я, может, потому так много и говорю. Право, со вчерашнего дня
все говорить по-русски хочется.
Камердинер, хотя и не мог бы так выразить
все это, как князь, но конечно, хотя не
всё, но главное понял, что видно было даже
по умилившемуся лицу его.
Остался князь после родителей еще малым ребенком,
всю жизнь проживал и рос
по деревням, так как и здоровье его требовало сельского воздуха.
— О, наверно не помешает. И насчет места я бы очень даже желал, потому что самому хочется посмотреть, к чему я способен. Учился же я
все четыре года постоянно, хотя и не совсем правильно, а так,
по особой его системе, и при этом очень много русских книг удалось прочесть.
— Да что дома? Дома
всё состоит в моей воле, только отец,
по обыкновению, дурачится, но ведь это совершенный безобразник сделался; я с ним уж и не говорю, но, однако ж, в тисках держу, и, право, если бы не мать, так указал бы дверь. Мать
всё, конечно, плачет; сестра злится, а я им прямо сказал, наконец, что я господин своей судьбы и в доме желаю, чтобы меня… слушались. Сестре
по крайней мере
всё это отчеканил, при матери.
Эта новая женщина объявляла, что ей в полном смысле
все равно будет, если он сейчас же и на ком угодно женится, но что она приехала не позволить ему этот брак, и не позволить
по злости, единственно потому, что ей так хочется, и что, следственно, так и быть должно, — «ну хоть для того, чтобы мне только посмеяться над тобой вволю, потому что теперь и я наконец смеяться хочу».
Так
по крайней мере она выражалась;
всего, что было у ней на уме, она, может быть, и не высказала.
Но покамест новая Настасья Филипповна хохотала и
все это излагала, Афанасий Иванович обдумывал про себя это дело и
по возможности приводил в порядок несколько разбитые свои мысли.
Впрочем, можно было бы и еще много рассказать из
всех историй и обстоятельств, обнаружившихся
по поводу этого сватовства и переговоров; но мы и так забежали вперед, тем более что иные из обстоятельств являлись еще в виде слишком неопределенных слухов.
— Он хорошо говорит, — заметила генеральша, обращаясь к дочерям и продолжая кивать головой вслед за каждым словом князя, — я даже не ожидала. Стало быть,
все пустяки и неправда;
по обыкновению. Кушайте, князь, и рассказывайте: где вы родились, где воспитывались? Я хочу
все знать; вы чрезвычайно меня интересуете.
— Это ровно за минуту до смерти, — с полною готовностию начал князь, увлекаясь воспоминанием и, по-видимому, тотчас же забыв о
всем остальном, — тот самый момент, когда он поднялся на лесенку и только что ступил на эшафот.
Впрочем, на меня
все в деревне рассердились больше
по одному случаю… а Тибо просто мне завидовал; он сначала
все качал головой и дивился, как это дети у меня
все понимают, а у него почти ничего, а потом стал надо мной смеяться, когда я ему сказал, что мы оба их ничему не научим, а они еще нас научат.
Он был отдан на излечение от помешательства; по-моему, он был не помешанный, он только ужасно страдал, — вот и
вся его болезнь была.
Мать ее была старая старуха, и у ней, в их маленьком, совсем ветхом домишке, в два окна, было отгорожено одно окно,
по дозволению деревенского начальства; из этого окна ей позволяли торговать снурками, нитками, табаком, мылом,
все на самые мелкие гроши, тем она и пропитывалась.
Мари была ее дочь, лет двадцати, слабая и худенькая; у ней давно начиналась чахотка, но она
все ходила
по домам в тяжелую работу наниматься поденно, — полы мыла, белье, дворы обметала, скот убирала.
Мы каждый вечер сбирались по-прежнему у водопада и
всё говорили о том, как мы расстанемся.
Иные забегали ко мне потихоньку от
всех,
по одному, для того только, чтоб обнять и поцеловать меня наедине, не при
всех.
По одной стороне коридора находились те три комнаты, которые назначались внаем, для «особенно рекомендованных» жильцов; кроме того,
по той же стороне коридора, в самом конце его, у кухни, находилась четвертая комнатка, потеснее
всех прочих, в которой помещался сам отставной генерал Иволгин, отец семейства, и спал на широком диване, а ходить и выходить из квартиры обязан был чрез кухню и
по черной лестнице.
Одета она была чрезвычайно скромно, в чем-то темном, и совсем по-старушечьи, но приемы ее, разговор,
вся манера изобличали женщину, видавшую и лучшее общество.
Князь узнал потом, что этот господин как будто
по обязанности взял на себя задачу изумлять
всех оригинальностью и веселостью, но у него как-то никогда не выходило.
— Ты
всё еще сомневаешься и не веришь мне; не беспокойся, не будет ни слез, ни просьб, как прежде, с моей стороны
по крайней мере.
Всё мое желание в том, чтобы ты был счастлив, и ты это знаешь; я судьбе покорилась, но мое сердце будет всегда с тобой, останемся ли мы вместе, или разойдемся. Разумеется, я отвечаю только за себя; ты не можешь того же требовать от сестры…
Ганя разгорячался с каждым словом и без цели шагал
по комнате. Такие разговоры тотчас же обращались в больное место у
всех членов семейства.
Во всяком случае, он ждал от нее скорее насмешек и колкостей над своим семейством, а не визита к нему; он знал наверно, что ей известно
всё, что происходит у него дома
по поводу его сватовства и каким взглядом смотрят на нее его родные.
— Да чуть ли еще не бранила вас, князь. Простите, пожалуйста. Фердыщенко, вы-то как здесь, в такой час? Я думала,
по крайней мере хоть вас не застану. Кто? Какой князь? Мышкин? — переспросила она Ганю, который между тем,
все еще держа князя за плечо, успел отрекомендовать его.
Самолюбивый и тщеславный до мнительности, до ипохондрии; искавший во
все эти два месяца хоть какой-нибудь точки, на которую мог бы опереться приличнее и выставить себя благороднее; чувствовавший, что еще новичок на избранной дороге и, пожалуй, не выдержит; с отчаяния решившийся наконец у себя дома, где был деспотом, на полную наглость, но не смевший решиться на это перед Настасьей Филипповной, сбивавшей его до последней минуты с толку и безжалостно державшей над ним верх; «нетерпеливый нищий»,
по выражению самой Настасьи Филипповны, о чем ему уже было донесено; поклявшийся
всеми клятвами больно наверстать ей
всё это впоследствии, и в то же время ребячески мечтавший иногда про себя свести концы и примирить
все противоположности, — он должен теперь испить еще эту ужасную чашу, и, главное, в такую минуту!
— Они здесь, в груди моей, а получены под Карсом, и в дурную погоду я их ощущаю. Во
всех других отношениях живу философом, хожу, гуляю, играю в моем кафе, как удалившийся от дел буржуа, в шашки и читаю «Indеpendance». [«Независимость» (фр.).] Но с нашим Портосом, Епанчиным, после третьегодней истории на железной дороге
по поводу болонки, покончено мною окончательно.
— Она? Ну, вот тут-то
вся неприятность и сидит, — продолжал, нахмурившись, генерал, — ни слова не говоря, и без малейшего как есть предупреждения, она хвать меня
по щеке! Дикая женщина; совершенно из дикого состояния!
Все княжны в обмороке, слезы, траур
по фаворитке болонке, визг шестерых княжон, визг англичанки, — светопреставление!
Генерал покраснел ужасно, Коля тоже покраснел и стиснул себе руками голову; Птицын быстро отвернулся. Хохотал по-прежнему один только Фердыщенко. Про Ганю и говорить было нечего: он
все время стоял, выдерживая немую и нестерпимую муку.
Он воротился смущенный, задумчивый; тяжелая загадка ложилась ему на душу, еще тяжелее, чем прежде. Мерещился и князь… Он до того забылся, что едва разглядел, как целая рогожинская толпа валила мимо его и даже затолкала его в дверях, наскоро выбираясь из квартиры вслед за Рогожиным.
Все громко, в голос, толковали о чем-то. Сам Рогожин шел с Птицыным и настойчиво твердил о чем-то важном и, по-видимому, неотлагательном.
— Да, почти как товарищ. Я вам потом это
всё разъясню… А хороша Настасья Филипповна, как вы думаете? Я ведь ее никогда еще до сих пор не видывал, а ужасно старался. Просто ослепила. Я бы Ганьке
всё простил, если б он
по любви; да зачем он деньги берет, вот беда!
— Ну, еще бы! Вам-то после… А знаете, я терпеть не могу этих разных мнений. Какой-нибудь сумасшедший, или дурак, или злодей в сумасшедшем виде даст пощечину, и вот уж человек на
всю жизнь обесчещен, и смыть не может иначе как кровью, или чтоб у него там на коленках прощенья просили. По-моему, это нелепо и деспотизм. На этом Лермонтова драма «Маскарад» основана, и — глупо, по-моему. То есть, я хочу сказать, ненатурально. Но ведь он ее почти в детстве писал.
Вы тут не
всё знаете, князь… тут… и кроме того, она убеждена, что я ее люблю до сумасшествия, клянусь вам, и, знаете ли, я крепко подозреваю, что и она меня любит, по-своему то есть, знаете поговорку: «Кого люблю, того и бью».
Она
всю жизнь будет меня за валета бубнового считать (да это-то ей, может быть, и надо) и все-таки любить по-своему; она к тому приготовляется, такой уж характер.
Вы скажете, это
всё по-детски или, пожалуй, поэзия, — что ж, тем мне же веселее будет, а дело все-таки сделается.
Всё еще продолжалась оттепель; унылый, теплый, гнилой ветер свистал
по улицам, экипажи шлепали в грязи, рысаки и клячи звонко доставали мостовую подковами, пешеходы унылою и мокрою толпой скитались
по тротуарам.
Вы увидите изумительную девушку, да не одну, двух, даже трех, украшение столицы и общества: красота, образованность, направление… женский вопрос, стихи,
всё это совокупилось в счастливую разнообразную смесь, не считая
по крайней мере восьмидесяти тысяч рублей приданого, чистых денег, за каждою, что никогда не мешает, ни при каких женских и социальных вопросах… одним словом, я непременно, непременно должен и обязан ввести вас.
— Перестать? Рассчитывать? Одному? Но с какой же стати, когда для меня это составляет капитальнейшее предприятие, от которого так много зависит в судьбе
всего моего семейства? Но, молодой друг мой, вы плохо знаете Иволгина. Кто говорит «Иволгин», тот говорит «стена»: надейся на Иволгина как на стену, вот как говорили еще в эскадроне, с которого начал я службу. Мне вот только
по дороге на минутку зайти в один дом, где отдыхает душа моя, вот уже несколько лет, после тревог и испытаний…
— Завтра расскажете! Не робейте очень-то. Дай вам бог успеха, потому что я сам ваших убеждений во
всем! Прощайте. Я обратно туда же и расскажу Ипполиту. А что вас примут, в этом и сомнения нет, не опасайтесь! Она ужасно оригинальная.
По этой лестнице в первом этаже, швейцар укажет!
К этим результатам клонилось первоначально и
всё воспитание Настасьи Филипповны,
по программе Тоцкого, который в этом роде был очень понимающий человек; но, увы! результаты оказались странные.
— Нас однажды компания собралась, ну, и подпили это, правда, и вдруг кто-то сделал предложение, чтобы каждый из нас, не вставая из-за стола, рассказал что-нибудь про себя вслух, но такое, что сам он,
по искренней совести, считает самым дурным из
всех своих дурных поступков в продолжение
всей своей жизни; но с тем, чтоб искренно, главное, чтоб было искренно, не лгать!
— А право, это бы хорошо! — заметила Настасья Филипповна, вдруг
вся оживляясь. — Право бы, попробовать, господа! В самом деле, нам как-то невесело. Если бы каждый из нас согласился что-нибудь рассказать… в этом роде… разумеется,
по согласию, тут полная воля, а? Может, мы выдержим!
По крайней мере ужасно оригинально…
— Гениальная мысль! — подхватил Фердыщенко. — Барыни, впрочем, исключаются, начинают мужчины; дело устраивается
по жребию, как и тогда! Непременно, непременно! Кто очень не хочет, тот, разумеется, не рассказывает, но ведь надо же быть особенно нелюбезным! Давайте ваши жеребьи, господа, сюда, ко мне, в шляпу, князь будет вынимать. Задача самая простая, самый дурной поступок из
всей своей жизни рассказать, — это ужасно легко, господа! Вот вы увидите! Если же кто позабудет, то я тотчас берусь напомнить!
— Генерал, кажется,
по очереди следует вам, — обратилась к нему Настасья Филипповна, — если и вы откажетесь, то у нас
всё вслед за вами расстроится, и мне будет жаль, потому что я рассчитывала рассказать в заключение один поступок «из моей собственной жизни», но только хотела после вас и Афанасия Ивановича, потому что вы должны же меня ободрить, — заключила она, рассмеявшись.