Неточные совпадения
— Очень, — ответил сосед с чрезвычайною готовностью, — и
заметьте, это еще оттепель. Что ж, если бы мороз? Я даже
не думал, что у нас так холодно. Отвык.
Давеча ваш слуга, когда я у вас там дожидался, подозревал, что я на бедность пришел к вам просить; я это
заметил, а у вас, должно быть, на этот счет строгие инструкции; но я, право,
не за этим, а, право, для того только, чтобы с людьми сойтись.
— А я, брат, продолжаю
не постигать, — задумчиво
заметил генерал, несколько вскинув плечами и немного расставив руки.
Каллиграф
не допустил бы этих росчерков или, лучше сказать, этих попыток расчеркнуться, вот этих недоконченных полухвостиков, —
замечаете, — а в целом, посмотрите, оно составляет ведь характер, и, право, вся тут военно-писарская душа проглянула: разгуляться бы и хотелось, и талант просится, да воротник военный туго на крючок стянут, дисциплина и в почерке вышла, прелесть!
Ну, вот, это простой, обыкновенный и чистейший английский шрифт: дальше уж изящество
не может идти, тут все прелесть, бисер, жемчуг; это законченно; но вот и вариация, и опять французская, я ее у одного французского путешествующего комми заимствовал: тот же английский шрифт, но черная; линия капельку почернее и потолще, чем в английском, ан — пропорция света и нарушена; и
заметьте тоже: овал изменен, капельку круглее и вдобавок позволен росчерк, а росчерк — это наиопаснейшая вещь!
Правда, человеку необходимы и карманные деньги, хотя бы некоторые, но вы
не рассердитесь, князь, если я вам
замечу, что вам лучше бы избегать карманных денег, да и вообще денег в кармане.
— Это очень хорошо, что вы вежливы, и я
замечаю, что вы вовсе
не такой… чудак, каким вас изволили отрекомендовать. Пойдемте. Садитесь вот здесь, напротив меня, — хлопотала она, усаживая князя, когда пришли в столовую, — я хочу на вас смотреть. Александра, Аделаида, потчуйте князя.
Не правда ли, что он вовсе
не такой… больной? Может, и салфетку
не надо… Вам, князь, подвязывали салфетку за кушаньем?
— Он хорошо говорит, —
заметила генеральша, обращаясь к дочерям и продолжая кивать головой вслед за каждым словом князя, — я даже
не ожидала. Стало быть, все пустяки и неправда; по обыкновению. Кушайте, князь, и рассказывайте: где вы родились, где воспитывались? Я хочу все знать; вы чрезвычайно меня интересуете.
— Я бы ничего
не рассказала, если бы мне так велели, —
заметила Аглая.
— Я опять-таки
не понимаю, как это можно так прямо рассказывать, —
заметила опять Аделаида, — я бы никак
не нашлась.
— Ничему
не могу научить, — смеялся и князь, — я все почти время за границей прожил в этой швейцарской деревне; редко выезжал куда-нибудь недалеко; чему же я вас научу? Сначала мне было только нескучно; я стал скоро выздоравливать; потом мне каждый день становился дорог, и чем дальше, тем дороже, так что я стал это
замечать. Ложился спать я очень довольный, а вставал еще счастливее. А почему это все — довольно трудно рассказать.
Так как она очень много пользы приносила пастуху, и он
заметил это, то уж и
не прогонял ее, и иногда даже ей остатки от своего обеда давал, сыру и хлеба.
Но одно только правда: я и в самом деле
не люблю быть со взрослыми, с людьми, с большими, — и это я давно
заметил, —
не люблю, потому что
не умею.
— Еще и то
заметьте, Гаврила Ардалионович, чем же я был давеча связан, и почему я
не мог упомянуть о портрете? Ведь вы меня
не просили.
— Фу, какая скверная комната, —
заметил Ганя, презрительно осматриваясь, — темно и окна на двор. Во всех отношениях вы к нам
не вовремя… Ну, да это
не мое дело;
не я квартиры содержу.
Нина Александровна укорительно глянула на генерала и пытливо на князя, но
не сказала ни слова. Князь отправился за нею; но только что они пришли в гостиную и сели, а Нина Александровна только что начала очень торопливо и вполголоса что-то сообщать князю, как генерал вдруг пожаловал сам в гостиную. Нина Александровна тотчас замолчала и с видимою досадой нагнулась к своему вязанью. Генерал, может быть, и
заметил эту досаду, но продолжал быть в превосходнейшем настроении духа.
— Отец; но он умер, кажется,
не в Твери, а в Елисаветграде, — робко
заметил князь генералу. — Я слышал от Павлищева…
— Отец мой ведь умер под судом, —
заметил князь снова, — хоть я и никогда
не мог узнать, за что именно; он умер в госпитале.
— Я
не выпытываю чего-нибудь о Гавриле Ардалионовиче, вас расспрашивая, —
заметила Нина Александровна, — вы
не должны ошибаться на этот счет. Если есть что-нибудь, в чем он
не может признаться мне сам, того я и сама
не хочу разузнавать мимо него. Я к тому, собственно, что давеча Ганя при вас, и потом когда вы ушли, на вопрос мой о вас, отвечал мне: «Он всё знает, церемониться нечего!» Что же это значит? То есть я хотела бы знать, в какой мере…
Она проговорила это,
не отрываясь от работы и, казалось, в самом деле спокойно. Ганя был удивлен, но осторожно молчал и глядел на мать, выжидая, чтоб она высказалась яснее. Домашние сцены уж слишком дорого ему стоили. Нина Александровна
заметила эту осторожность и с горькою улыбкой прибавила...
Проходя близко мимо выходных дверей на лестницу, он услышал и
заметил, что за дверьми кто-то старается изо всех сил позвонить в колокольчик; но в колокольчике, должно быть, что-то испортилось: он только чуть-чуть вздрагивал, а звука
не было.
Тут был и еще наблюдатель, который тоже еще
не избавился от своего чуть
не онемения при виде Настасьи Филипповны; но он хоть и стоял «столбом», на прежнем месте своем, в дверях гостиной, однако успел
заметить бледность и злокачественную перемену лица Гани. Этот наблюдатель был князь. Чуть
не в испуге, он вдруг машинально ступил вперед.
— И я еще
не слыхал! —
заметил Фердыщенко. — C’est du nouveau. [Это что-то новое (фр.).]
Заметьте себе, милый князь, что нет ничего обиднее человеку нашего времени и племени, как сказать ему, что он
не оригинален, слаб характером, без особенных талантов и человек обыкновенный.
— А весь покраснел и страдает. Ну, да ничего, ничего,
не буду смеяться; до свиданья. А знаете, ведь она женщина добродетельная, — можете вы этому верить? Вы думаете, она живет с тем, с Тоцким? Ни-ни! И давно уже. А
заметили вы, что она сама ужасно неловка и давеча в иные секунды конфузилась? Право. Вот этакие-то и любят властвовать. Ну, прощайте!
— Знаете, мой милый, я несколько поэт в душе, —
заметили вы это? А впрочем… впрочем, кажется, мы
не совсем туда заходили, — заключил он вдруг совершенно неожиданно, — Соколовичи, я теперь вспомнил, в другом доме живут и даже, кажется, теперь в Москве. Да, я несколько ошибся, но это… ничего.
— Я только об одном хотел бы знать, — уныло
заметил князь, — совершенно ли должен я перестать на вас рассчитывать и уж
не отправиться ли мне одному?
— Варька из самолюбия делает, из хвастовства, чтоб от матери
не отстать; ну, а мамаша действительно… я уважаю. Да, я это уважаю и оправдываю. Даже Ипполит чувствует, а он почти совсем ожесточился. Сначала было смеялся и называл это со стороны мамаши низостью; но теперь начинает иногда чувствовать. Гм! Так вы это называете силой? Я это
замечу. Ганя
не знает, а то бы назвал потворством.
«Он, правда, был пьян, —
заметил при этом Птицын, — но сто тысяч, как это ни трудно, ему, кажется, достанут, только
не знаю, сегодня ли, и все ли; а работают многие: Киндер, Трепалов, Бискуп; проценты дает какие угодно, конечно, всё спьяну и с первой радости…» — заключил Птицын.
—
Не думаю, Фердыщенко, и, пожалуйста,
не горячитесь, — сухо
заметила она.
Князь, может быть, и ответил бы что-нибудь на ее любезные слова, но был ослеплен и поражен до того, что
не мог даже выговорить слова. Настасья Филипповна
заметила это с удовольствием. В этот вечер она была в полном туалете и производила необыкновенное впечатление. Она взяла его за руку и повела к гостям. Перед самым входом в гостиную князь вдруг остановился и с необыкновенным волнением, спеша, прошептал ей...
— Да
не кричите, Фердыщенко, — с отвращением
заметил ему вполголоса Птицын.
— Да этак заплачешь, а
не засмеешься, с таким пети-жё, —
заметила бойкая барыня.
— Волка бояться — в лес
не ходить! — с усмешкой
заметила Настасья Филипповна.
— Положим. Но ведь возможности
не было, чтобы вы так рассказали, что стало похоже на правду и вам поверили? А Гаврила Ардалионович совершенно справедливо
заметил, что чуть-чуть послышится фальшь, и вся мысль игры пропадает. Правда возможна тут только случайно, при особого рода хвастливом настроении слишком дурного тона, здесь немыслимом и совершенно неприличном.
Все
заметили, что после своего недавнего припадочного смеха она вдруг стала даже угрюма, брюзглива и раздражительна; тем
не менее упрямо и деспотично стояла на своей невозможной прихоти. Афанасий Иванович страдал ужасно. Бесил его и Иван Федорович: он сидел за шампанским как ни в чем
не бывало и даже, может быть, рассчитывал рассказать что-нибудь, в свою очередь.
— Это психологический случай, а
не поступок, —
заметил Афанасий Иванович.
Что же касается мужчин, то Птицын, например, был приятель с Рогожиным, Фердыщенко был как рыба в воде; Ганечка всё еще в себя прийти
не мог, но хоть смутно, а неудержимо сам ощущал горячечную потребность достоять до конца у своего позорного столба; старичок учитель, мало понимавший в чем дело, чуть
не плакал и буквально дрожал от страха,
заметив какую-то необыкновенную тревогу кругом и в Настасье Филипповне, которую обожал, как свою внучку; но он скорее бы умер, чем ее в такую минуту покинул.
Это
не помешало, конечно, им всем, мало-помалу и с нахальным любопытством, несмотря на страх, протесниться вслед за Рогожиным в гостиную; но когда кулачный господин, «проситель» и некоторые другие
заметили в числе гостей генерала Епанчина, то в первое мгновение до того были обескуражены, что стали даже понемногу ретироваться обратно, в другую комнату.
Надо, впрочем,
заметить, что все они,
не исключая даже знатока Лебедева, несколько сбивались в познании границ и пределов своего могущества, и в самом ли деле им теперь всё дозволено или нет?
Но когда
заметил подле Настасьи Филипповны князя, то долго
не мог оторваться от него, в чрезвычайном удивлении, и как бы
не в силах дать себе в этой встрече отчет.
Заметим в скобках, что и о Гавриле Ардалионовиче в доме Епанчиных никогда даже и
не упоминалось, — как будто и на свете такого человека
не было,
не только в их доме.
Генеральша на это отозвалась, что в этом роде ей и Белоконская пишет, и что «это глупо, очень глупо; дурака
не вылечишь», резко прибавила она, но по лицу ее видно было, как она рада была поступкам этого «дурака». В заключение всего генерал
заметил, что супруга его принимает в князе участие точно как будто в родном своем сыне, и что Аглаю она что-то ужасно стала ласкать; видя это, Иван Федорович принял на некоторое время весьма деловую осанку.
— Мне кажется, это всё
не совсем подходит к вашему делу! —
заметил князь.
— Ваш дядя все-таки…
не бессердечный же человек, — нехотя
заметил князь. Ему этот молодой человек становился весьма противен.
— Вишь! — неопределенно усмехнулся Рогожин,
не совсем понимая неясную мысль князя. — Этот дом еще дедушка строил, —
заметил он. — В нем всё скопцы жили, Хлудяковы, да и теперь у нас нанимают.
С тяжелым удивлением
заметил князь, что прежняя недоверчивость, прежняя горькая и почти насмешливая улыбка всё еще как бы
не оставляла лица его названого брата, по крайней мере мгновениями сильно выказывалась.
От конвульсий, биения и судорог тело больного спустилось по ступенькам, которых было
не более пятнадцати, до самого конца лестницы. Очень скоро,
не более как минут через пять,
заметили лежавшего, и собралась толпа. Целая лужица крови около головы вселяла недоумение: сам ли человек расшибся или «был какой грех»? Скоро, однако же, некоторые различили падучую; один из номерных признал в князе давешнего постояльца. Смятение разрешилось наконец весьма счастливо по одному счастливому обстоятельству.
Беспрерывно осведомлялся,
не нужно ли ему чего, и когда князь стал ему наконец
замечать, чтоб он оставил его в покое, послушно и безмолвно оборачивался, пробирался обратно на цыпочках к двери и всё время, пока шагал, махал руками, как бы давая знать, что он только так, что он
не промолвит ни слова, и что вот он уж и вышел, и
не придет, и, однако ж, чрез десять минут или по крайней мере чрез четверть часа являлся опять.
Когда у Аглаи сорвалось невзначай за обедом, что maman сердится, потому что князь
не едет, на что генерал тотчас же
заметил, что «ведь он в этом
не виноват», — Лизавета Прокофьевна встала и во гневе вышла из-за стола.