Неточные совпадения
Никто таких
не носит, за версту
заметят, запомнят… главное, потом запомнят, ан и улика.
Выглядывая скамейку, он
заметил впереди себя, шагах в двадцати, идущую женщину, но сначала
не остановил на ней никакого внимания, как и на всех мелькавших до сих пор перед ним предметах.
А Разумихин хоть и
заметил, но прошел мимо,
не желая тревожить приятеля.
Вдруг он
заметил на ее шее снурок, дернул его, но снурок был крепок и
не срывался; к тому же намок в крови.
Случалось, что он как будто и просыпался, и в эти минуты
замечал, что уже давно ночь, а встать ему
не приходило в голову.
— Никак, совсем разболелся? —
заметила Настасья,
не спускавшая с него глаз. Дворник тоже на минуту обернул голову. — Со вчерашнего дня в жару, — прибавила она.
— Но это ведь
не наше дело… — опять было
заметил письмоводитель…
— Да вы писать
не можете, у вас перо из рук валится, —
заметил письмоводитель, с любопытством вглядываясь в Раскольникова. — Вы больны?
Он пошел к Неве по В—му проспекту; но дорогою ему пришла вдруг еще мысль: «Зачем на Неву? Зачем в воду?
Не лучше ли уйти куда-нибудь очень далеко, опять хоть на острова, и там где-нибудь, в одиноком месте, в лесу, под кустом, — зарыть все это и дерево, пожалуй,
заметить?» И хотя он чувствовал, что
не в состоянии всего ясно и здраво обсудить в эту минуту, но мысль ему показалась безошибочною.
Заметь себе, Родя, из ихней конторы уж второй раз приходят; только прежде
не этот приходил, а другой, и мы с тем объяснялись.
— Слышите: купца Вахрушина знает! — вскричал Разумихин. — Как же
не в понятии? А впрочем, я теперь
замечаю, что и вы тоже толковый человек. Ну-с! Умные речи приятно и слушать.
А только как, например, довести до того, чтоб она тебе обеда
смела не присылать?
Правда, вот он на диване лежит, под одеялом, но уж до того затерся и загрязнился с тех пор, что уж, конечно,
Заметов ничего
не мог рассмотреть.
— Да, может,
не впору! —
заметила Настасья.
— А я за тебя только одну! Остри еще!
Заметов еще мальчишка, я еще волосенки ему надеру, потому что его надо привлекать, а
не отталкивать. Тем, что оттолкнешь человека, —
не исправишь, тем паче мальчишку. С мальчишкой вдвое осторожнее надо. Эх вы, тупицы прогрессивные, ничего-то
не понимаете! Человека
не уважаете, себя обижаете… А коли хочешь знать, так у нас, пожалуй, и дело одно общее завязалось.
„А слышал, говорю, что вот то и то, в тот самый вечер и в том часу, по той лестнице, произошло?“ — „Нет, говорит,
не слыхал“, — а сам слушает, глаза вытараща, и побелел он вдруг, ровно
мел.
— В самом серьезном, так сказать, в самой сущности дела, — подхватил Петр Петрович, как бы обрадовавшись вопросу. — Я, видите ли, уже десять лет
не посещал Петербурга. Все эти наши новости, реформы, идеи — все это и до нас прикоснулось в провинции; но чтобы видеть яснее и видеть все, надобно быть в Петербурге. Ну-с, а моя мысль именно такова, что всего больше
заметишь и узнаешь, наблюдая молодые поколения наши. И признаюсь: порадовался…
— Нет уж, это что же, — вдруг
заметила одна из группы, качая головой на Дуклиду. — Это уж я и
не знаю, как это так просить! Я бы, кажется, от одной только совести провалилась…
Заметов смотрел на него прямо в упор,
не шевелясь и
не отодвигая своего лица от его лица.
— Что вы чай-то
не пьете? Остынет, — сказал
Заметов.
— Что руки-то дрогнули? — подхватил
Заметов, — нет, это возможно-с. Нет, это я совершенно уверен, что это возможно. Иной раз
не выдержишь.
— Фу, какие вы страшные вещи говорите! — сказал, смеясь,
Заметов. — Только все это один разговор, а на деле, наверно, споткнулись бы. Тут, я вам скажу, по-моему,
не только нам с вами, даже натертому, отчаянному человеку за себя поручиться нельзя. Да чего ходить — вот пример: в нашей-то части старуху-то убили. Ведь уж, кажется, отчаянная башка, среди бела дня на все риски рискнул, одним чудом спасся, — а руки-то все-таки дрогнули: обокрасть
не сумел,
не выдержал; по делу видно…
— То-то и есть, что они все так делают, — отвечал
Заметов, — убьет-то хитро, жизнь отваживает, а потом тотчас в кабаке и попался. На трате-то их и ловят.
Не все же такие, как вы, хитрецы. Вы бы в кабак
не пошли, разумеется?
— Вы сумасшедший, — выговорил почему-то
Заметов тоже чуть
не шепотом и почему-то отодвинулся вдруг от Раскольникова. У того засверкали глаза; он ужасно побледнел; верхняя губа его дрогнула и запрыгала. Он склонился к Заметову как можно ближе и стал шевелить губами, ничего
не произнося; так длилось с полминуты; он знал, что делал, но
не мог сдержать себя. Страшное слово, как тогдашний запор в дверях, так и прыгало на его губах: вот-вот сорвется; вот-вот только спустить его, вот-вот только выговорить!
— Совсем нет! Теперь больше, чем когда-нибудь,
не верю! — торопливо сказал
Заметов.
— Об заклад, что придешь! — крикнул ему вдогонку Разумихин. — Иначе ты… иначе знать тебя
не хочу! Постой, гей!
Заметов там?
Народ расходился, полицейские возились еще с утопленницей, кто-то крикнул про контору… Раскольников смотрел на все с странным ощущением равнодушия и безучастия. Ему стало противно. «Нет, гадко… вода…
не стоит, — бормотал он про себя. — Ничего
не будет, — прибавил он, — нечего ждать. Что это, контора… А зачем
Заметов не в конторе? Контора в десятом часу отперта…» Он оборотился спиной к перилам и поглядел кругом себя.
Раскольников скоро
заметил, что эта женщина
не из тех, которые тотчас же падают в обмороки. Мигом под головою несчастного очутилась подушка — о которой никто еще
не подумал; Катерина Ивановна стала раздевать его, осматривать, суетилась и
не терялась, забыв о себе самой, закусив свои дрожавшие губы и подавляя крики, готовые вырваться из груди.
Я тогда Заметова немного поколотил, — это между нами, брат; пожалуйста, и намека
не подавай, что знаешь; я
заметил, что он щекотлив; у Лавизы было, — но сегодня, сегодня все стало ясно.
Пульхерия Александровна, вся встревоженная мыслию о своем Роде, хоть и чувствовала, что молодой человек очень уж эксцентричен и слишком уж больно жмет ей руку, но так как в то же время он был для нее провидением, то и
не хотела
замечать всех этих эксцентрических подробностей.
Заметив еще при входе, как ослепительно хороша собою Авдотья Романовна, он тотчас же постарался даже
не примечать ее вовсе, во все время визита, и обращался единственно к Пульхерии Александровне.
— Однако какая восхитительная девочка эта Авдотья Романовна! —
заметил Зосимов, чуть
не облизываясь, когда оба вышли на улицу.
Будь Авдотья Романовна одета как королева, то, кажется, он бы ее совсем
не боялся; теперь же, может именно потому, что она так бедно одета и что он
заметил всю эту скаредную обстановку, в сердце его вселился страх, и он стал бояться за каждое слово свое, за каждый жест, что было, конечно, стеснительно для человека и без того себе
не доверявшего.
Перчатки на ней были
не только заношенные, но даже изодранные, что
заметил Разумихин, а между тем эта явная бедность костюма даже придавала обеим дамам вид какого-то особенного достоинства, что всегда бывает с теми, кто умеет носить бедное платье.
Дамы потихоньку пошли за отправившимся по лестнице вперед Разумихиным, и когда уже поравнялись в четвертом этаже с хозяйкиною дверью, то
заметили, что хозяйкина дверь отворена на маленькую щелочку и что два быстрые черные глаза рассматривают их обеих из темноты. Когда же взгляды встретились, то дверь вдруг захлопнулась, и с таким стуком, что Пульхерия Александровна чуть
не вскрикнула от испуга.
Он увидал бы, если б был проницательнее, что чувствительного настроения тут отнюдь
не было, а было даже нечто совсем напротив. Но Авдотья Романовна это
заметила. Она пристально и с беспокойством следила за братом.
— Петр Петрович и
не скрывает, что учился на медные деньги, и даже хвалится тем, что сам себе дорогу проложил, —
заметила Авдотья Романовна, несколько обиженная новым тоном брата.
И, уж конечно, она
не могла
заметить в эту минуту одного незнакомого ей господина, прилежно следившего за ней и провожавшего ее по пятам.
— То есть
не то чтобы… видишь, в последнее время, вот как ты заболел, мне часто и много приходилось об тебе поминать… Ну, он слушал… и как узнал, что ты по юридическому и кончить курса
не можешь, по обстоятельствам, то сказал: «Как жаль!» Я и заключил… то есть все это вместе,
не одно ведь это; вчера
Заметов… Видишь, Родя, я тебе что-то вчера болтал в пьяном виде, как домой-то шли… так я, брат, боюсь, чтоб ты
не преувеличил, видишь…
Заметов как будто законфузился, но
не очень.
— Как это вы так заметливы?.. — неловко усмехнулся было Раскольников, особенно стараясь смотреть ему прямо в глаза: но
не смог утерпеть и вдруг прибавил: — Я потому так
заметил сейчас, что, вероятно, очень много было закладчиков… так что вам трудно было бы их всех помнить… А вы, напротив, так отчетливо всех их помните, и… и…
— Надоели они мне очень вчера, — обратился вдруг Раскольников к Порфирию с нахально-вызывающею усмешкой, — я и убежал от них квартиру нанять, чтоб они меня
не сыскали, и денег кучу с собой захватил. Вон господин
Заметов видел деньги-то. А что, господин
Заметов, умен я был вчера али в бреду, разрешите-ка спор!
— А может, я где-нибудь клад нашел, а ты
не знаешь? Вот я вчера и расщедрился… Вон господин
Заметов знает, что я клад нашел!.. Вы извините, пожалуйста, — обратился он со вздрагивающими губами к Порфирию, — что мы вас пустяшным таким перебором полчаса беспокоим. Надоели ведь, а?
— Вопрос был
не так формулирован, —
заметил Порфирий.
Заметов вдруг фыркнул из своего угла. Раскольников даже глаз на него
не поднял.
— Позвольте вам
заметить, — отвечал он сухо, — что Магометом иль Наполеоном я себя
не считаю… ни кем бы то ни было из подобных лиц, следственно, и
не могу,
не быв ими, дать вам удовлетворительного объяснения о том, как бы я поступил.
— Уж
не Наполеон ли какой будущий и нашу Алену Ивановну на прошлой неделе топором укокошил? — брякнул вдруг из угла
Заметов.
Как: из-за того, что бедный студент, изуродованный нищетой и ипохондрией, накануне жестокой болезни с бредом, уже, может быть, начинавшейся в нем (
заметь себе!), мнительный, самолюбивый, знающий себе цену и шесть месяцев у себя в углу никого
не видавший, в рубище и в сапогах без подметок, — стоит перед какими-то кварташками [Кварташка — ироническое от «квартальный надзиратель».] и терпит их надругательство; а тут неожиданный долг перед носом, просроченный вексель с надворным советником Чебаровым, тухлая краска, тридцать градусов Реомюра, [Реомюр, Рене Антуан (1683–1757) — изобретатель спиртового термометра, шкала которого определялась точками кипения и замерзания воды.
Раскольников бросился вслед за мещанином и тотчас же увидел его идущего по другой стороне улицы, прежним ровным и неспешным шагом, уткнув глаза в землю и как бы что-то обдумывая. Он скоро догнал его, но некоторое время шел сзади; наконец поравнялся с ним и заглянул ему сбоку в лицо. Тот тотчас же
заметил его, быстро оглядел, но опять опустил глаза, и так шли они с минуту, один подле другого и
не говоря ни слова.
— Н… нет, видел, один только раз в жизни, шесть лет тому. Филька, человек дворовый у меня был; только что его похоронили, я крикнул, забывшись: «Филька, трубку!» — вошел, и прямо к горке, где стоят у меня трубки. Я сижу, думаю: «Это он мне отомстить», потому что перед самою смертью мы крепко поссорились. «Как ты
смеешь, говорю, с продранным локтем ко мне входить, — вон, негодяй!» Повернулся, вышел и больше
не приходил. Я Марфе Петровне тогда
не сказал. Хотел было панихиду по нем отслужить, да посовестился.