Неточные совпадения
«Ну, говорю, как мы вышли, ты у меня теперь тут
не смей и подумать,
понимаешь!» Смеется: «А вот как-то ты теперь Семену Парфенычу отчет отдавать будешь?» Я, правда, хотел было тогда же в воду, домой
не заходя, да думаю: «Ведь уж все равно», и как окаянный воротился домой.
Никто
не мог их упрекнуть в высокомерии и заносчивости, а между тем знали, что они горды и цену себе
понимают.
Камердинер, хотя и
не мог бы так выразить все это, как князь, но конечно, хотя
не всё, но главное
понял, что видно было даже по умилившемуся лицу его.
А
не мешать вам я научусь и скоро
пойму, потому что сам очень
не люблю мешать…
— Помилуйте, я ваш вопрос очень ценю и
понимаю. Никакого состояния покамест я
не имею и никаких занятий, тоже покамест, а надо бы-с. А деньги теперь у меня были чужие, мне дал Шнейдер, мой профессор, у которого я лечился и учился в Швейцарии, на дорогу, и дал ровно вплоть, так что теперь, например, у меня всего денег несколько копеек осталось. Дело у меня, правда, есть одно, и я нуждаюсь в совете, но…
— Своего положения? — подсказал Ганя затруднившемуся генералу. — Она
понимает; вы на нее
не сердитесь. Я, впрочем, тогда же намылил голову, чтобы в чужие дела
не совались. И, однако, до сих пор всё тем только у нас в доме и держится, что последнего слова еще
не сказано, а гроза грянет. Если сегодня скажется последнее слово, стало быть, и все скажется.
Да тут именно чрез ум надо бы с самого начала дойти; тут именно надо
понять и… и поступить с обеих сторон: честно и прямо,
не то… предуведомить заранее, чтобы
не компрометировать других, тем паче, что и времени к тому было довольно, и даже еще и теперь его остается довольно (генерал значительно поднял брови), несмотря на то, что остается всего только несколько часов…
Но даже сам Тоцкий, человек чрезвычайного эгоизма,
понял, что
не тут ему надо искать, и что Аглая
не ему предназначена.
Мало того, она даже юридически чрезвычайно много
понимала и имела положительное знание, если
не света, то о том по крайней мере, как некоторые дела текут на свете; во-вторых, это был совершенно
не тот характер, как прежде, то есть
не что-то робкое, пансионски неопределенное, иногда очаровательное по своей оригинальной резвости и наивности, иногда грустное и задумчивое, удивленное, недоверчивое, плачущее и беспокойное.
Конечно, ему всех труднее говорить об этом, но если Настасья Филипповна захотела бы допустить в нем, в Тоцком, кроме эгоизма и желания устроить свою собственную участь, хотя несколько желания добра и ей, то
поняла бы, что ему давно странно и даже тяжело смотреть на ее одиночество: что тут один только неопределенный мрак, полное неверие в обновление жизни, которая так прекрасно могла бы воскреснуть в любви и в семействе и принять таким образом новую цель; что тут гибель способностей, может быть, блестящих, добровольное любование своею тоской, одним словом, даже некоторый романтизм,
не достойный ни здравого ума, ни благородного сердца Настасьи Филипповны.
— Если сердитесь, то
не сердитесь, — сказал он, — я ведь сам знаю, что меньше других жил и меньше всех
понимаю в жизни. Я, может быть, иногда очень странно говорю…
И как хорошо сами дети подмечают, что отцы считают их слишком маленькими и ничего
не понимающими, тогда как они всё
понимают.
Впрочем, на меня все в деревне рассердились больше по одному случаю… а Тибо просто мне завидовал; он сначала все качал головой и дивился, как это дети у меня все
понимают, а у него почти ничего, а потом стал надо мной смеяться, когда я ему сказал, что мы оба их ничему
не научим, а они еще нас научат.
Я уже
не отнимал, потому что для нее это было счастьем; она все время, как я сидел, дрожала и плакала; правда, несколько раз она принималась было говорить, но ее трудно было и
понять.
Потом же, во все эти три года, я и
понять не мог, как тоскуют и зачем тоскуют люди?
Не возьметесь ли вы, князь, передать Аглае Ивановне, сейчас, но только одной Аглае Ивановне, так то есть, чтоб никто
не увидал,
понимаете?
Ганя, раз начав ругаться и
не встречая отпора, мало-помалу потерял всякую сдержанность, как это всегда водится с иными людьми. Еще немного, и он, может быть, стал бы плеваться, до того уж он был взбешен. Но именно чрез это бешенство он и ослеп; иначе он давно бы обратил внимание на то, что этот «идиот», которого он так третирует, что-то уж слишком скоро и тонко умеет иногда все
понять и чрезвычайно удовлетворительно передать. Но вдруг произошло нечто неожиданное.
— О, мне и
не нужно таких больших извинений, — поспешил ответить князь. — Я ведь
понимаю, что вам очень неприятно, и потому-то вы и бранитесь. Ну, пойдемте к вам. Я с удовольствием…
— Что сегодня? — встрепенулся было Ганя и вдруг набросился на князя. — А,
понимаю, вы уж и тут!.. Да что у вас, наконец, болезнь это, что ли, какая? Удержаться
не можете? Да ведь
поймите же наконец, ваше сиятельство…
Понять не могу долготерпения матушки.
— Это два шага, — законфузился Коля. — Он теперь там сидит за бутылкой. И чем он там себе кредит приобрел,
понять не могу? Князь, голубчик, пожалуйста,
не говорите потом про меня здесь нашим, что я вам записку передал! Тысячу раз клялся этих записок
не передавать, да жалко; да вот что, пожалуйста, с ним
не церемоньтесь: дайте какую-нибудь мелочь, и дело с концом.
Он
понять не мог, как мог он так глупо довериться.
— Настасья Филипповна! Настасья Филипповна! — послышалось со всех сторон. Все заволновались, все встали с мест; все окружили ее, все с беспокойством слушали эти порывистые, лихорадочные, исступленные слова; все ощущали какой-то беспорядок, никто
не мог добиться толку, никто
не мог ничего
понять. В это мгновение раздался вдруг звонкий, сильный удар колокольчика, точь-в-точь как давеча в Ганечкину квартиру.
Но молчаливая незнакомка вряд ли что и
понять могла: это была приезжая немка и русского языка ничего
не знала; кроме того, кажется, была столько же глупа, сколько и прекрасна.
Я и впрямь
понять не могу, как на меня эта дурь нашла, что я в честную семью хотела войти.
Не выставляясь напоказ, избегая ожесточения и празднословия партий,
не считая себя в числе первых, князь
понял, однако, многое из совершающегося в последнее время весьма основательно.
— Кажется, я очень хорошо вас
понимаю, Лукьян Тимофеевич: вы меня, наверно,
не ждали. Вы думали, что я из моей глуши
не подымусь по вашему первому уведомлению, и написали для очистки совести. А я вот и приехал. Ну, полноте,
не обманывайте. Полноте служить двум господам. Рогожин здесь уже три недели, я всё знаю. Успели вы ее продать ему, как в тогдашний раз, или нет? Скажите правду.
— Вишь! — неопределенно усмехнулся Рогожин,
не совсем
понимая неясную мысль князя. — Этот дом еще дедушка строил, — заметил он. — В нем всё скопцы жили, Хлудяковы, да и теперь у нас нанимают.
Филисова приняла эту настойчивость с усиленным вниманием и с необыкновенно секретным видом, которым, видимо, желала заявить, что: «
не беспокойтесь, я поняла-с».
— Отчего же нет? Всех, кому угодно! Уверяю вас, Лебедев, что вы что-то
не так
поняли в моих отношениях в самом начале; у вас тут какая-то беспрерывная ошибка. Я
не имею ни малейших причин от кого-нибудь таиться и прятаться, — засмеялся князь.
— А ты, батюшка,
не более как дурак, извини меня. Ну, довольно, сам
понимаешь, я думаю, — отрезала вдруг Лизавета Прокофьевна в чрезвычайном негодовании.
Что была насмешка, в том он
не сомневался; он ясно это
понял и имел на то причины: во время чтения Аглая позволила себе переменить буквы А. М. D. в буквы Н. Ф. Б. Что тут была
не ошибка и
не ослышка с его стороны — в том он сомневаться
не мог (впоследствии это было доказано).
Из остальных слушателей очень многие
поняли и удивились и смелости выходки, и намерению, но смолчали и старались
не показывать виду.
Но Евгений Павлович (князь даже об заклад готов был побиться)
не только
понял, но даже старался и вид показать, что
понял: он слишком насмешливо улыбнулся.
— Тотчас же послать купить в город, Федора иль Алексея, с первым поездом, — лучше Алексея. Аглая, поди сюда! Поцелуй меня, ты прекрасно прочла, но — если ты искренно прочла, — прибавила она почти шепотом, — то я о тебе жалею; если ты в насмешку ему прочла, то я твои чувства
не одобряю, так что во всяком случае лучше бы было и совсем
не читать.
Понимаешь? Ступай, сударыня, я еще с тобой поговорю, а мы тут засиделись.
— И конечно… и я… и это по-княжески! И это… вы, стало быть, генерал! И я вам
не лакей! И я, я… — забормотал вдруг в необыкновенном волнении Антип Бурдовский, с дрожащими губами, с разобиженным дрожаньем в голосе, с брызгами, летевшими изо рта, точно весь лопнул или прорвался, но так вдруг заторопился, что с десяти слов его уж и
понять нельзя было.
Это была только слепая ошибка фортуны; они следовали сыну П. На него должны были быть употреблены, а
не на меня — порождение фантастической прихоти легкомысленного и забывчивого П. Если б я был вполне благороден, деликатен, справедлив, то я должен бы был отдать его сыну половину всего моего наследства; но так как я прежде всего человек расчетливый и слишком хорошо
понимаю, что это дело
не юридическое, то я половину моих миллионов
не дам.
Но мы именно
понимаем, что если тут нет права юридического, то зато есть право человеческое, натуральное; право здравого смысла и голоса совести, и пусть это право наше
не записано ни в каком гнилом человеческом кодексе, но благородный и честный человек, то есть всё равно что здравомыслящий человек, обязан оставаться благородным и честным человеком даже и в тех пунктах, которые
не записаны в кодексах.
Что же касается до его сердца, до его добрых дел, о, конечно, вы справедливо написали, что я тогда был почти идиотом и ничего
не мог
понимать (хотя я по-русски все-таки говорил и мог
понимать), но ведь могу же я оценить всё, что теперь припоминаю…
— Па-аслушайте, господин Мышкин, — визжал Ипполит, —
поймите, что мы
не дураки,
не пошлые дураки, как думают, вероятно, о нас все ваши гости и эти дамы, которые с таким негодованием на нас усмехаются, и особенно этот великосветский господин (он указал на Евгения Павловича), которого я, разумеется,
не имею чести знать, но о котором, кажется, кое-что слышал…
Ведь, наконец, мы совершенно
не будем
понимать друг друга!
Но во всяком случае мне всего удивительнее и даже огорчительнее, если только можно так выразиться грамматически, что вы, молодой человек, и того даже
не умели
понять, что Лизавета Прокофьевна теперь осталась с вами, потому что вы больны, — если вы только в самом деле умираете, — так сказать, из сострадания, из-за ваших жалких слов, сударь, и что никакая грязь ни в каком случае
не может пристать к ее имени, качествам и значению…
(«Впрочем, он, может быть, и совершенно верно про себя
понимает, — подумал князь, — а только
не хочет высказаться и потому нарочно толкует ошибочно».)
— Благороден, благороден, рыцарски благороден! — подтвердил в умилении Келлер. — Но, знаете, князь, всё только в мечтах и, так сказать, в кураже, на деле же никогда
не выходит! А почему так? И
понять не могу.