Неточные совпадения
— Если
уж так вам желательно, — промолвил он, — покурить, то оно, пожалуй, и можно,
коли только поскорее. Потому вдруг спросит, а вас и нет. Вот тут под лесенкой, видите, дверь. В дверь войдете, направо каморка; там можно, только форточку растворите, потому оно не порядок…
В этой же комнатке помещался и тринадцатилетний брат Гаврилы Ардалионовича, гимназист
Коля; ему тоже предназначалось здесь тесниться, учиться, спать на другом, весьма старом,
узком и коротком диванчике, на дырявой простыне и, главное, ходить и смотреть за отцом, который все более и более не мог без этого обойтись.
— Это
уж подло! — крикнул
Коля, совсем плача от стыда и досады.
Князь ушел из гостиной и затворился в своей комнате. К нему тотчас же прибежал
Коля утешать его. Бедный мальчик, казалось, не мог
уже теперь от него отвязаться.
Коля провел князя недалеко, до Литейной, в одну кафе-биллиардную, в нижнем этаже, вход с улицы. Тут направо, в углу, в отдельной комнатке, как старинный обычный посетитель, расположился Ардалион Александрович, с бутылкой пред собой на столике и в самом деле с «Indеpendance Belge» в руках. Он ожидал князя; едва завидел, тотчас же отложил газету и начал было горячее и многословное объяснение, в котором, впрочем, князь почти ничего не понял, потому что генерал был
уж почти что готов.
— О нет, — отвечал
Коля, как раз столкнувшийся вместе с ними в воротах дома, — я здесь давным-давно, с Ипполитом, ему хуже, сегодня утром лежал. Я теперь за картами в лавочку спускался. Марфа Борисовна вас ждет. Только, папаша, ух как вы!.. — заключил
Коля, пристально вглядываясь в походку и в стойку генерала. — Ну
уж, пойдемте!
— Я с величайшим удовольствием. Но мы, впрочем, увидим. Я теперь очень… очень расстроен. Что?
Уж пришли? В этом доме… какой великолепный подъезд! И швейцар. Ну,
Коля, не знаю, что из этого выйдет.
— Настасья Филипповна, полно, матушка, полно, голубушка, — не стерпела вдруг Дарья Алексеевна, —
уж коли тебе так тяжело от них стало, так что смотреть-то на них! И неужели ты с этаким отправиться хочешь, хоть и за сто бы тысяч! Правда, сто тысяч, ишь ведь! А ты сто тысяч-то возьми, а его прогони, вот как с ними надо делать; эх, я бы на твоем месте их всех… что в самом-то деле!
Этого
уже Коля не мог вынести: он же как нарочно для этого случая выпросил у Гани, не объясняя ему причины, надеть его совершенно еще новый зеленый шарф. Он жестоко обиделся.
Со зла и идет за меня…
коли выйдет, так
уж верно говорю, что со зла выйдет.
Когда же,
уже чрез час, князь довольно хорошо стал понимать окружающее,
Коля перевез его в карете из гостиницы к Лебедеву.
В результате Лизавета Прокофьевна торжествовала, но во всяком случае
Коле крепко досталось: «То по целым дням здесь вертится и не выживешь, а тут хоть бы знать-то дал, если
уж сам не рассудил пожаловать».
Коля тотчас же хотел было рассердиться за слово «не выживешь», но отложил до другого раза, и если бы только самое слово не было
уж слишком обидно, то, пожалуй, и совсем извинил бы его: до того понравилось ему волнение и беспокойство Лизаветы Прокофьевны при известии о болезни князя.
— Да чем же я виноват? — кричал
Коля. — Да сколько б я вас ни уверял, что князь почти
уже здоров, вы бы не захотели поверить, потому что представить его на смертном одре было гораздо интереснее.
— Ну
уж и ты-то, батюшка, должно быть, хорош,
коли правда то, что я слышала, — осадила его сейчас же Лизавета Прокофьевна.
— Да разве я один? — не умолкал
Коля. — Все тогда говорили, да и теперь говорят; вот сейчас князь Щ. и Аделаида Ивановна и все объявили, что стоят за «рыцаря бедного», стало быть, «рыцарь-то бедный» существует и непременно есть, а по-моему, если бы только не Аделаида Ивановна, так все бы мы давно
уж знали, кто такой «рыцарь бедный».
— Что же вы про тех-то не скажете? — нетерпеливо обратилась Вера к отцу. — Ведь они,
коли так, сами войдут: шуметь начали. Лев Николаевич, — обратилась она к князю, который взял
уже свою шляпу, — там к вам давно
уже какие-то пришли, четыре человека, ждут у нас и бранятся, да папаша к вам не допускает.
Но Гаврила Ардалионович вышел
уже из комнат на террасу; за ним следовал Птицын. В ближайшей комнате заслышался шум и громкий голос генерала Иволгина, как бы желавшего перекричать несколько голосов.
Коля тотчас же побежал на шум.
Когда
Коля кончил, то передал поскорей газету князю и, ни слова не говоря, бросился в угол, плотно уткнулся в него и закрыл руками лицо. Ему было невыносимо стыдно, и его детская, еще не успевшая привыкнуть к грязи впечатлительность была возмущена даже сверх меры. Ему казалось, что произошло что-то необычайное, всё разом разрушившее, и что чуть ли
уж и сам он тому не причиной,
уж тем одним, что вслух прочел это.
— Да оставите ли вы меня, — закричала она на уговаривавших ее, — нет,
коли вы
уж даже сами, Евгений Павлыч, заявили сейчас, что даже сам защитник на суде объявлял, что ничего нет естественнее, как по бедности шесть человек укокошить, так
уж и впрямь последние времена пришли.
Этот вот мальчишка (она указала на
Колю), и тот
уж намедни спорил, что это-то и значит «женский вопрос».
— Сейчас отдохну. Зачем вы хотите отказать мне в последнем желании?.. А знаете ли, я давно
уже мечтал с вами как-нибудь сойтись, Лизавета Прокофьевна; я о вас много слышал… от
Коли; он ведь почти один меня и не оставляет… Вы оригинальная женщина, эксцентрическая женщина, я и сам теперь видел… знаете ли, что я вас даже немножко любил.
Поздно вечером, часу
уже в одиннадцатом, явился
Коля с целым коробом известий.
— Как, какие надежды! — в изумлении вскричал
Коля. —
Уж не думаете ли вы, что Аглая… этого быть не может!
— Не беспокойтесь, князь, — продолжал воспламененный
Коля, — не ходите и не тревожьте его, он с дороги заснул; он очень рад; и знаете, князь, по-моему, гораздо лучше, если вы не нынче встретитесь, даже до завтра отложите, а то он опять сконфузится. Он давеча утром говорил, что
уже целые полгода не чувствовал себя так хорошо и в силах; даже кашляет втрое меньше.
Но смеялся
уже и князь Щ., смеялся и Евгений Павлович, хохотал
Коля без умолку, хохотал, глядя на всех, и князь.
— Да что это? Да что тут такое? Что будут читать? — мрачно бормотали некоторые; другие молчали. Но все уселись и смотрели с любопытством. Может быть, действительно ждали чего-то необыкновенного. Вера уцепилась за стул отца и от испуга чуть не плакала; почти в таком же испуге был и
Коля.
Уже усевшийся Лебедев вдруг приподнялся, схватился за свечки и приблизил их ближе к Ипполиту, чтобы светлее было читать.
Час спустя,
уже в четвертом часу, князь сошел в парк. Он пробовал было заснуть дома, но не мог, от сильного биения сердца. Дома, впрочем, всё было устроено и по возможности успокоено; больной заснул, и прибывший доктор объявил, что никакой нет особенной опасности. Лебедев,
Коля, Бурдовский улеглись в комнате больного, чтобы чередоваться в дежурстве; опасаться, стало быть, было нечего.
— Дома, все, мать, сестры, отец, князь Щ., даже мерзкий ваш
Коля! Если прямо не говорят, то так думают. Я им всем в глаза это высказала, и матери, и отцу. Maman была больна целый день; а на другой день Александра и папаша сказали мне, что я сама не понимаю, что вру и какие слова говорю. А я им тут прямо отрезала, что я
уже всё понимаю, все слова, что я
уже не маленькая, что я еще два года назад нарочно два романа Поль де Кока прочла, чтобы про всё узнать. Maman, как услышала, чуть в обморок не упала.
Поступив к Епанчину, он немедленно сказал себе: «
Коли подличать, так
уж подличать до конца, лишь бы выиграть», — и — почти никогда не подличал до конца.
«Подличать, так подличать», — повторял он себе тогда каждый день с самодовольствием, но и с некоторым страхом; «
уж коли подличать, так
уж доходить до верхушки, — ободрял он себя поминутно, — рутина в этих случаях оробеет, а мы не оробеем!» Проиграв Аглаю и раздавленный обстоятельствами, он совсем упал духом и действительно принес князю деньги, брошенные ему тогда сумасшедшею женщиной, которой принес их тоже сумасшедший человек.
Но отец семейства был
уже на улице.
Коля тащил за ним сак. Нина Александровна стояла на крыльце и плакала; она хотела было бежать за ним, но Птицын удержал ее.
Князь, воротившись домой от Аглаи, осмеянный и изгнанный ею, сидел
уже с полчаса в самом мрачном отчаянии, когда вдруг явился
Коля с ежом.
— А там
уж известно-с, чуть не прибила-с; то есть чуть-чуть-с, так что даже, можно считать, почти что и прибила-с. А письмо мне шваркнула. Правда, хотела было у себя удержать, — видел, заметил, — но раздумала и шваркнула: «
Коли тебе, такому, доверили передать, так и передай…» Обиделась даже.
Уж коли предо мной не постыдилась сказать, то, значит, обиделась. Характером вспыльчивы!
Он ушел, а князь еще больше задумался: все пророчествуют несчастия, все
уже сделали заключения, все глядят, как бы что-то знают, и такое, чего он не знает; Лебедев выспрашивает,
Коля прямо намекает, а Вера плачет.
Даже Вера Лебедева некоторое время негодовала на него; даже
Коля негодовал; негодовал даже Келлер, до того времени как выбран был в шафера, не говоря
уже о самом Лебедеве, который даже начал интриговать против князя, и тоже от негодования, и даже весьма искреннего.
— Да вот сумлеваюсь на тебя, что ты всё дрожишь. Ночь мы здесь заночуем, вместе. Постели, окромя той, тут нет, а я так придумал, что с обоих диванов подушки снять, и вот тут, у занавески, рядом и постелю, и тебе и мне, так чтобы вместе. Потому,
коли войдут, станут осматривать али искать, ее тотчас увидят и вынесут. Станут меня опрашивать, я расскажу, что я, и меня тотчас отведут. Так пусть
уж она теперь тут лежит подле нас, подле меня и тебя…
Евгений Павлович принимает это очень к сердцу, а у него есть сердце, что он доказал
уже тем, что получает письма от
Коли и даже отвечает иногда на эти письма.