— Нет, — ответил князь, — нет, не люблю. О, если бы вы знали, с
каким ужасом вспоминаю я то время, которое провел с нею!
Неточные совпадения
Но, к своему
ужасу, он стал терять эту надежду: генерал взводил его по лестнице,
как человек, действительно имеющий здесь знакомых, и поминутно вставлял биографические и топографические подробности, исполненные математической точности.
—
Как бы всё ищет чего-то,
как бы потеряла что-то. О предстоящем же браке даже мысль омерзела и за обидное принимает. О нем же самом
как об апельсинной корке помышляет, не более, то есть и более, со страхом и
ужасом, даже говорить запрещает, а видятся разве только что по необходимости… и он это слишком чувствует! А не миновать-с!.. Беспокойна, насмешлива, двуязычна, вскидчива…
— Да…
как же ты теперь женишься!..
Как потом-то будешь? — с
ужасом спросил князь.
— Да
как же ты…
как же ты… — вскричал князь и не докончил. Он с
ужасом смотрел на Рогожина.
— Ведь уж умирает, а всё ораторствует! — воскликнула Лизавета Прокофьевна, выпустив его руку и чуть не с
ужасом смотря,
как он вытирал кровь с своих губ. — Да куда тебе говорить! Тебе просто идти ложиться надо…
Евгений Павлович стоял на ступеньках лестницы
как пораженный громом. Лизавета Прокофьевна тоже стала на месте, но не в
ужасе и оцепенении,
как Евгений Павлович: она посмотрела на дерзкую так же гордо и с таким же холодным презрением,
как пять минут назад на «людишек», и тотчас же перевела свой пристальный взгляд на Евгения Павловича.
Тот стоял предо мной в совершенном испуге и некоторое время
как будто понять ничего не мог; потом быстро схватился за свой боковой карман, разинул рот от
ужаса и ударил себя рукой по лбу.
— Я не знаю
как. В моем тогдашнем мраке мне мечталась… мерещилась, может быть, новая заря. Я не знаю,
как подумал о вас об первой. Я правду вам тогда написал, что не знаю. Всё это была только мечта от тогдашнего
ужаса… Я потом стал заниматься; я три года бы сюда не приехал…
Ваза покачнулась, сначала
как бы в нерешимости: упасть ли на голову которому-нибудь из старичков, но вдруг склонилась в противоположную сторону, в сторону едва отскочившего в
ужасе немчика, и рухнула на пол.
Еще мгновение, и
как будто всё пред ним расширилось, вместо
ужаса — свет и радость, восторг; стало спирать дыхание, и… но мгновение прошло.
Черт возьми, никак нельзя умереть без объяснений;
ужас как я много объясняюсь.
Старушка Рогожина продолжает жить на свете и
как будто вспоминает иногда про любимого сына Парфена, но неясно: бог спас ее ум и сердце от сознания
ужаса, посетившего грустный дом ее.
Степан Аркадьич вздохнул, отер лицо и тихими шагами пошел из комнаты. «Матвей говорит: образуется; но как? Я не вижу даже возможности. Ах, ах,
какой ужас! И как тривиально она кричала, — говорил он сам себе, вспоминая ее крик и слова: подлец и любовница. — И, может быть, девушки слышали! Ужасно тривиально, ужасно». Степан Аркадьич постоял несколько секунд один, отер глаза, вздохнул и, выпрямив грудь, вышел из комнаты.
Каких ужасов нагляделся и чего только он не вынес, пока его судили, мытарили по тюрьмам и потом три года тащили через Сибирь; на пути его дочь, девушка, которая пошла добровольно за отцом и матерью на каторгу, умерла от изнурения, а судно, которое везло его и старуху в Корсаковск, около Мауки потерпело аварию.
И в хрустально-чистом холодном воздухе торжественно, величаво и скорбно разносились стройные звуки: «Святый боже, святый крепкий, святый бессмертный, помилуй нас!» И какой жаркой, ничем ненасытимой жаждой жизни, какой тоской по мгновенной, уходящей, подобно сну, радости и красоте бытия,
каким ужасом перед вечным молчанием смерти звучал древний напев Иоанна Дамаскина!
Неточные совпадения
Постой! уж скоро странничек // Доскажет быль афонскую, //
Как турка взбунтовавшихся // Монахов в море гнал, //
Как шли покорно иноки // И погибали сотнями — // Услышишь шепот
ужаса, // Увидишь ряд испуганных, // Слезами полных глаз!
Ужасный крик не умолкал, он сделался еще ужаснее и,
как бы дойдя до последнего предела
ужаса, вдруг затих.
Жениха ждали в церкви, а он,
как запертый в клетке зверь, ходил по комнате, выглядывая в коридор и с
ужасом и отчаянием вспоминая, что он наговорил Кити, и что она может теперь думать.
Она говорила себе: «Нет, теперь я не могу об этом думать; после, когда я буду спокойнее». Но это спокойствие для мыслей никогда не наступало; каждый paз,
как являлась ей мысль о том, что она сделала, и что с ней будет, и что она должна сделать, на нее находил
ужас, и она отгоняла от себя эти мысли.
Левин помнил,
как в то время, когда Николай был в периоде набожности, постов, монахов, служб церковных, когда он искал в религии помощи, узды на свою страстную натуру, никто не только не поддержал его, но все, и он сам, смеялись над ним. Его дразнили, звали его Ноем, монахом; а когда его прорвало, никто не помог ему, а все с
ужасом и омерзением отвернулись.