Неточные совпадения
Подозрительность этого человека, казалось,
все более
и более увеличивалась; слишком уж князь не подходил под разряд вседневных посетителей,
и хотя генералу довольно часто, чуть не ежедневно, в известный час приходилось принимать, особенно по
делам, иногда даже очень разнообразных гостей, но, несмотря на привычку
и инструкцию довольно широкую, камердинер был в большом сомнении; посредничество секретаря для доклада было необходимо.
—
И это правда. Верите ли, дивлюсь на себя, как говорить по-русски не забыл. Вот с вами говорю теперь, а сам думаю: «А ведь я хорошо говорю». Я, может, потому так много
и говорю. Право, со вчерашнего
дня все говорить по-русски хочется.
— Удовольствие, конечно,
и для меня чрезвычайное, но не
всё же забавы, иногда, знаете, случаются
и дела… Притом же я никак не могу, до сих пор, разглядеть между нами общего… так сказать причины…
— Помилуйте, я ваш вопрос очень ценю
и понимаю. Никакого состояния покамест я не имею
и никаких занятий, тоже покамест, а надо бы-с. А деньги теперь у меня были чужие, мне дал Шнейдер, мой профессор, у которого я лечился
и учился в Швейцарии, на дорогу,
и дал ровно вплоть, так что теперь, например, у меня
всего денег несколько копеек осталось.
Дело у меня, правда, есть одно,
и я нуждаюсь в совете, но…
— Вспомните, Иван Федорович, — сказал тревожливо
и колеблясь Ганя, — что ведь она дала мне полную свободу решенья до тех самых пор, пока не решит сама
дела, да
и тогда
все еще мое слово за мной…
— Своего положения? — подсказал Ганя затруднившемуся генералу. — Она понимает; вы на нее не сердитесь. Я, впрочем, тогда же намылил голову, чтобы в чужие
дела не совались.
И, однако, до сих пор
всё тем только у нас в доме
и держится, что последнего слова еще не сказано, а гроза грянет. Если сегодня скажется последнее слово, стало быть,
и все скажется.
— Да
и я, брат, слышал, — подхватил генерал. — Тогда же, после серег, Настасья Филипповна
весь анекдот пересказывала. Да ведь дело-то теперь уже другое. Тут, может быть, действительно миллион сидит
и… страсть. Безобразная страсть, положим, но все-таки страстью пахнет, а ведь известно, на что эти господа способны, во
всем хмелю!.. Гм!.. Не вышло бы анекдота какого-нибудь! — заключил генерал задумчиво.
Да
и предоставленные вполне своей воле
и своим решениям невесты натурально принуждены же будут, наконец, взяться сами за ум,
и тогда
дело загорится, потому что возьмутся за
дело охотой, отложив капризы
и излишнюю разборчивость; родителям оставалось бы только неусыпнее
и как можно неприметнее наблюдать, чтобы не произошло какого-нибудь странного выбора или неестественного уклонения, а затем, улучив надлежащий момент, разом помочь
всеми силами
и направить
дело всеми влияниями.
И однако же,
дело продолжало идти
все еще ощупью. Взаимно
и дружески, между Тоцким
и генералом положено было до времени избегать всякого формального
и безвозвратного шага. Даже родители
всё еще не начинали говорить с дочерьми совершенно открыто; начинался как будто
и диссонанс: генеральша Епанчина, мать семейства, становилась почему-то недовольною, а это было очень важно. Тут было одно мешавшее
всему обстоятельство, один мудреный
и хлопотливый случай, из-за которого
все дело могло расстроиться безвозвратно.
В этот раз он пробыл в поместье
всего несколько
дней, но успел распорядиться; в воспитании девочки произошла значительная перемена: приглашена была почтенная
и пожилая гувернантка, опытная в высшем воспитании девиц, швейцарка, образованная
и преподававшая, кроме французского языка,
и разные науки.
Но покамест новая Настасья Филипповна хохотала
и все это излагала, Афанасий Иванович обдумывал про себя это
дело и по возможности приводил в порядок несколько разбитые свои мысли.
Под конец она даже так разгорячилась
и раздражилась, излагая
всё это (что, впрочем, было так естественно), что генерал Епанчин был очень доволен
и считал
дело оконченным; но раз напуганный Тоцкий
и теперь не совсем поверил,
и долго боялся, нет ли
и тут змеи под цветами.
— Ничему не могу научить, — смеялся
и князь, — я
все почти время за границей прожил в этой швейцарской деревне; редко выезжал куда-нибудь недалеко; чему же я вас научу? Сначала мне было только нескучно; я стал скоро выздоравливать; потом мне каждый
день становился дорог,
и чем дальше, тем дороже, так что я стал это замечать. Ложился спать я очень довольный, а вставал еще счастливее. А почему это
все — довольно трудно рассказать.
Мари каждый
день обмывала ей ноги
и ходила за ней; она принимала
все ее услуги молча
и ни одного слова не сказала ей ласково.
Она садилась в стороне; там у одной, почти прямой, отвесной скалы был выступ; она садилась в самый угол, от
всех закрытый, на камень
и сидела почти без движения
весь день, с самого утра до того часа, когда стадо уходило.
Дети тотчас же узнали
и почти
все перебывали у ней в этот
день навестить ее; она лежала в своей постели одна-одинехонька.
Мне казалось, что я
всё буду там, но я увидал наконец, что Шнейдеру нельзя же было содержать меня, а тут подвернулось
дело до того, кажется, важное, что Шнейдер сам заторопил меня ехать
и за меня отвечал сюда.
— Я хочу ему два слова сказать —
и довольно! — быстро отрезала генеральша, останавливая возражение. Она была видимо раздражена. — У нас, видите ли, князь, здесь теперь
всё секреты.
Всё секреты! Так требуется, этикет какой-то, глупо.
И это в таком
деле, в котором требуется наиболее откровенности, ясности, честности. Начинаются браки, не нравятся мне эти браки…
— Фу, какая скверная комната, — заметил Ганя, презрительно осматриваясь, — темно
и окна на двор. Во
всех отношениях вы к нам не вовремя… Ну, да это не мое
дело; не я квартиры содержу.
Князь проговорил свои несколько фраз голосом неспокойным, прерываясь
и часто переводя дух.
Всё выражало в нем чрезвычайное волнение. Настасья Филипповна смотрела на него с любопытством, но уже не смеялась. В эту самую минуту вдруг громкий, новый голос, послышавшийся из-за толпы, плотно обступившей князя
и Настасью Филипповну, так сказать, раздвинул толпу
и разделил ее надвое. Перед Настасьей Филипповной стоял сам отец семейства, генерал Иволгин. Он был во фраке
и в чистой манишке; усы его были нафабрены…
— Они здесь, в груди моей, а получены под Карсом,
и в дурную погоду я их ощущаю. Во
всех других отношениях живу философом, хожу, гуляю, играю в моем кафе, как удалившийся от
дел буржуа, в шашки
и читаю «Indеpendance». [«Независимость» (фр.).] Но с нашим Портосом, Епанчиным, после третьегодней истории на железной дороге по поводу болонки, покончено мною окончательно.
Сцена выходила чрезвычайно безобразная, но Настасья Филипповна продолжала смеяться
и не уходила, точно
и в самом
деле с намерением протягивала ее. Нина Александровна
и Варя тоже встали с своих мест
и испуганно, молча, ждали, до чего это дойдет; глаза Вари сверкали,
и на Нину Александровну
всё это подействовало болезненно; она дрожала
и, казалось, тотчас упадет в обморок.
— Я ведь
и в самом
деле не такая, он угадал, — прошептала она быстро, горячо,
вся вдруг вспыхнув
и закрасневшись,
и, повернувшись, вышла на этот раз так быстро, что никто
и сообразить не успел, зачем это она возвращалась. Видели только, что она пошептала что-то Нине Александровне
и, кажется, руку ее поцеловала. Но Варя видела
и слышала
всё и с удивлением проводила ее глазами.
— Это вы хорошо, что ушли, — сказал он, — там теперь кутерьма еще пуще, чем давеча, пойдет,
и каждый-то
день у нас так,
и все чрез эту Настасью Филипповну заварилось.
Я же, под видом любезности в
день рождения, изреку наконец свою волю, — косвенно, не прямо, но будет
всё как бы
и прямо.
Дело шло беспрерывно о том, что чрез дурное поведение
всех членов его семейства
всё рушилось,
и что этому пора наконец положить предел.
— Гениальная мысль! — подхватил Фердыщенко. — Барыни, впрочем, исключаются, начинают мужчины;
дело устраивается по жребию, как
и тогда! Непременно, непременно! Кто очень не хочет, тот, разумеется, не рассказывает, но ведь надо же быть особенно нелюбезным! Давайте ваши жеребьи, господа, сюда, ко мне, в шляпу, князь будет вынимать. Задача самая простая, самый дурной поступок из
всей своей жизни рассказать, — это ужасно легко, господа! Вот вы увидите! Если же кто позабудет, то я тотчас берусь напомнить!
Ну, господа, конечно, я обязан подать благородный пример, но
всего более жалею в настоящую минуту о том, что я так ничтожен
и ничем не замечателен; даже чин на мне самый премаленький; ну, что в самом
деле интересного в том, что Фердыщенко сделал скверный поступок?
— Но… вспомните, Настасья Филипповна, — запинаясь, пробормотал Тоцкий, — вы дали обещание… вполне добровольное,
и могли бы отчасти
и пощадить… Я затрудняюсь
и… конечно, смущен, но… Одним словом, теперь, в такую минуту,
и при… при людях,
и всё это так… кончить таким пети-жё
дело серьезное,
дело чести
и сердца… от которого зависит…
Что же касается мужчин, то Птицын, например, был приятель с Рогожиным, Фердыщенко был как рыба в воде; Ганечка
всё еще в себя прийти не мог, но хоть смутно, а неудержимо сам ощущал горячечную потребность достоять до конца у своего позорного столба; старичок учитель, мало понимавший в чем
дело, чуть не плакал
и буквально дрожал от страха, заметив какую-то необыкновенную тревогу кругом
и в Настасье Филипповне, которую обожал, как свою внучку; но он скорее бы умер, чем ее в такую минуту покинул.
Сам же он почти совсем успел отрезвиться, но зато чуть не одурел от
всех вынесенных им впечатлений в этот безобразный
и ни на что не похожий
день из
всей его жизни.
Надо, впрочем, заметить, что
все они, не исключая даже знатока Лебедева, несколько сбивались в познании границ
и пределов своего могущества,
и в самом ли
деле им теперь
всё дозволено или нет?
Кроме
всех потрясений этого
дня, он
всю прошедшую ночь провел в вагоне
и уже почти двое суток не спал.
— Настасья Филипповна, полно, матушка, полно, голубушка, — не стерпела вдруг Дарья Алексеевна, — уж коли тебе так тяжело от них стало, так что смотреть-то на них!
И неужели ты с этаким отправиться хочешь, хоть
и за сто бы тысяч! Правда, сто тысяч, ишь ведь! А ты сто тысяч-то возьми, а его прогони, вот как с ними надо делать; эх, я бы на твоем месте их
всех… что в самом-то
деле!
— Одно только могу вам сказать, — заключил Птицын, обращаясь к князю, — что
всё это должно быть бесспорно
и право,
и всё, что пишет вам Салазкин о бесспорности
и законности вашего
дела, можете принять как за чистые деньги в кармане. Поздравляю вас, князь! Может быть, тоже миллиона полтора получите, а пожалуй, что
и больше. Папушин был очень богатый купец.
Враги Гаврилы Ардалионовича могли бы предположить, что он до того уже сконфужен от
всего с ним случившегося, что стыдится
и на улицу выйти; но он
и в самом
деле что-то хворал: впал даже в ипохондрию, задумывался, раздражался.
Конечно, странно, что такого рода известия могли так скоро доходить
и узнаваться;
всё происшедшее, например, у Настасьи Филипповны стало известно в доме Епанчиных чуть не на другой же
день и даже в довольно точных подробностях.
В
день получения письма она
всех приласкала, даже поцеловала Аглаю
и Аделаиду, в чем-то собственно пред ними покаялась, но в чем именно, они не могли разобрать.
Разумеется, на другой же
день она ужасно рассердилась на свою вчерашнюю чувствительность
и еще до обеда успела со
всеми перессориться, но к вечеру опять горизонт прояснился.
Князь почти
всех удовлетворил, несмотря на представления друзей о том, что
все эти людишки
и кредиторишки совершенно без прав;
и потому только удовлетворил, что действительно оказалось, что некоторые из них в самом
деле пострадали.
Дело в том, что
всего две недели назад он получил под рукой одно известие, хоть
и короткое
и потому не совсем ясное, но зато верное, о том, что Настасья Филипповна, сначала пропавшая в Москве, разысканная потом в Москве же Рогожиным, потом опять куда-то пропавшая
и опять им разысканная, дала наконец ему почти верное слово выйти за него замуж.
И вот
всего только две недели спустя вдруг получено было его превосходительством сведение, что Настасья Филипповна бежала в третий раз, почти что из-под венца,
и на этот раз пропала где-то в губернии, а между тем исчез из Москвы
и князь Мышкин, оставив
все свои
дела на попечение Салазкина, «с нею ли, или просто бросился за ней — неизвестно, но что-то тут есть», заключил генерал.
— Да перестань, пьяный ты человек! Верите ли, князь, теперь он вздумал адвокатством заниматься, по судебным искам ходить; в красноречие пустился
и всё высоким слогом с детьми дома говорит. Пред мировыми судьями пять
дней тому назад говорил.
И кого же взялся защищать: не старуху, которая его умоляла, просила,
и которую подлец ростовщик ограбил, пятьсот рублей у ней,
всё ее достояние, себе присвоил, а этого же самого ростовщика, Зайдлера какого-то, жида, за то, что пятьдесят рублей обещал ему дать…
У него действительно болела голова, к тому же он убеждался
всё больше
и больше, что Лебедев его надувает
и рад, что отодвигается
дело.
— Изложение
дела. Я его племянник, это он не солгал, хоть
и всё лжет. Я курса не кончил, но кончить хочу
и на своем настою, потому что у меня есть характер. А покамест, чтобы существовать, место одно беру в двадцать пять рублей на железной дороге. Сознаюсь, кроме того, что он мне раза два-три уже помог. У меня было двадцать рублей,
и я их проиграл. Ну, верите ли, князь, я был так подл, так низок, что я их проиграл!
— Я вот
и сам,
дня три переждав, со
всеми домочадцами на дачу, чтоб
и новорожденного птенца сохранить,
и здесь в домишке тем временем
всё поисправить.
И тоже в Павловск.
Да постой, говорит, я тебе сама про это прочту!» Вскочила, принесла книгу: «Это стихи», говорит,
и стала мне в стихах читать о том, как этот император в эти три
дня заклинался отомстить тому папе: «Неужели, говорит, это тебе не нравится, Парфен Семенович?» — «Это
всё верно, говорю, что ты прочла».
Матушка
и прежде, вот уже два года, точно как бы не в полном рассудке сидит (больная она), а по смерти родителя
и совсем как младенцем стала, без разговору: сидит без ног
и только
всем, кого увидит, с места кланяется; кажись, не накорми ее, так она
и три
дня не спохватится.
— В воду или под нож! — проговорил тот наконец. — Хе! Да потому-то
и идет за меня, что наверно за мной нож ожидает! Да неужто уж ты
и впрямь, князь, до сих пор не спохватился, в чем тут
всё дело?
Или в самом
деле было что-то такое в Рогожине, то есть в целом сегодняшнем образе этого человека, во
всей совокупности его слов, движений, поступков, взглядов, что могло оправдывать ужасные предчувствия князя
и возмущающие нашептывания его демона?