Неточные совпадения
Генеральша была из княжеского рода Мышкиных, рода хотя и не блестящего, но весьма древнего, и
за свое происхождение весьма уважала
себя.
Этот другой человек был во фраке, имел
за сорок лет и озабоченную физиономию и был специальный, кабинетный прислужник и докладчик его превосходительства, вследствие чего и знал
себе цену.
Ровно чрез четыре года это воспитание кончилось; гувернантка уехала, а
за Настей приехала одна барыня, тоже какая-то помещица и тоже соседка господина Тоцкого по имению, но уже в другой, далекой губернии, и взяла Настю с
собой, вследствие инструкции и полномочия от Афанасия Ивановича.
Он очень хорошо заметил и положительно узнал, что молодой человек, очень хорошей фамилии, живущий в самом достойном семействе, а именно Гаврила Ардалионович Иволгин, которого она знает и у
себя принимает, давно уже любит ее всею силой страсти, и, конечно, отдал бы половину жизни
за одну надежду приобресть ее симпатию.
Мари все переносила, и я потом, когда познакомился с нею, заметил, что она и сама все это одобряла, и сама считала
себя за какую-то самую последнюю тварь.
Ганя, оставшись один, схватил
себя за голову.
Пришлите же мне это слово сострадания (только одного сострадания, клянусь вам)! Не рассердитесь на дерзость отчаянного, на утопающего,
за то, что он осмелился сделать последнее усилие, чтобы спасти
себя от погибели.
— Тебя еще сечь можно, Коля, до того ты еще глуп.
За всем, что потребуется, можете обращаться к Матрене; обедают в половине пятого. Можете обедать вместе с нами, можете и у
себя в комнате, как вам угодно. Пойдем, Коля, не мешай им.
— Львович, — поправился генерал, но не спеша, а с совершенною уверенностью, как будто он нисколько и не забывал, а только нечаянно оговорился. Он сел, и, тоже взяв князя
за руку, посадил подле
себя. — Я вас на руках носил-с.
Еще одно непредвиденное, но самое страшное истязание для тщеславного человека, — мука краски
за своих родных, у
себя же в доме, выпала ему на долю.
И знаете, вслед
за ними и
за нею я и сам
себя подлецом называю!
— Это два шага, — законфузился Коля. — Он теперь там сидит
за бутылкой. И чем он там
себе кредит приобрел, понять не могу? Князь, голубчик, пожалуйста, не говорите потом про меня здесь нашим, что я вам записку передал! Тысячу раз клялся этих записок не передавать, да жалко; да вот что, пожалуйста, с ним не церемоньтесь: дайте какую-нибудь мелочь, и дело с концом.
Если бы даже и можно было каким-нибудь образом, уловив случай, сказать Настасье Филипповне: «Не выходите
за этого человека и не губите
себя, он вас не любит, а любит ваши деньги, он мне сам это говорил, и мне говорила Аглая Епанчина, а я пришел вам пересказать», — то вряд ли это вышло бы правильно во всех отношениях.
— Я сожалела, — сказала она, появляясь вдруг перед князем, — что давеча, впопыхах, забыла пригласить вас к
себе, и очень рада, что вы сами доставляете мне теперь случай поблагодарить и похвалить вас
за вашу решимость.
— Нас однажды компания собралась, ну, и подпили это, правда, и вдруг кто-то сделал предложение, чтобы каждый из нас, не вставая из-за стола, рассказал что-нибудь про
себя вслух, но такое, что сам он, по искренней совести, считает самым дурным из всех своих дурных поступков в продолжение всей своей жизни; но с тем, чтоб искренно, главное, чтоб было искренно, не лгать!
— Ах, генерал, — перебила его тотчас же Настасья Филипповна, только что он обратился к ней с заявлением, — я и забыла! Но будьте уверены, что о вас я предвидела. Если уж вам так обидно, то я и не настаиваю и вас не удерживаю, хотя бы мне очень желалось именно вас при
себе теперь видеть. Во всяком случае, очень благодарю вас
за ваше знакомство и лестное внимание, но если вы боитесь…
— Ну, вот,
за что я его мучила целые пять лет и от
себя не отпускала!
— Значит, в самом деле княгиня! — прошептала она про
себя как бы насмешливо и, взглянув нечаянно на Дарью Алексеевну, засмеялась. — Развязка неожиданная… я… не так ожидала… Да что же вы, господа, стоите, сделайте одолжение, садитесь, поздравьте меня с князем! Кто-то, кажется, просил шампанского; Фердыщенко, сходите, прикажите. Катя, Паша, — увидала она вдруг в дверях своих девушек, — подите сюда, я замуж выхожу, слышали?
За князя, у него полтора миллиона, он князь Мышкин и меня берет!
У подъезда, от которого только что откатили тройки, генерал разглядел, что князь схватил первого извозчика и крикнул ему «в Екатерингоф, вслед
за тройками». Затем подкатил генеральский серенький рысачок и увлек генерала домой, с новыми надеждами и расчетами, и с давешним жемчугом, который генерал все-таки не забыл взять с
собой. Между расчетами мелькнул ему раза два и соблазнительный образ Настасьи Филипповны; генерал вздохнул...
— Бунтует! Заговоры составляет! — кричал Лебедев, как бы уже не в силах сдержать
себя, — ну могу ли я, ну вправе ли я такого злоязычника, такую, можно сказать, блудницу и изверга
за родного племянника моего,
за единственного сына сестры моей Анисьи, покойницы, считать?
— Да перестань, пьяный ты человек! Верите ли, князь, теперь он вздумал адвокатством заниматься, по судебным искам ходить; в красноречие пустился и всё высоким слогом с детьми дома говорит. Пред мировыми судьями пять дней тому назад говорил. И кого же взялся защищать: не старуху, которая его умоляла, просила, и которую подлец ростовщик ограбил, пятьсот рублей у ней, всё ее достояние,
себе присвоил, а этого же самого ростовщика, Зайдлера какого-то, жида,
за то, что пятьдесят рублей обещал ему дать…
Любит, любит и даже
за особое уважение к
себе принимает.
Сам я
за границу ее сопровождать не хотел, а имел в виду всё это без
себя устроить.
Я, говорит, еще сама
себе госпожа; захочу, так и совсем тебя прогоню, а сама
за границу поеду (это уж она мне говорила, что
за границу-то поедет, — заметил он как бы в скобках, и как-то особенно поглядев в глаза князю); иной раз, правда, только пужает, всё ей смешно на меня отчего-то.
— «Я тебя, говорит, теперь и в лакеи-то к
себе, может, взять не захочу, не то что женой твоей быть». — «А я, говорю, так не выйду, один конец!» — «А я, говорит, сейчас Келлера позову, скажу ему, он тебя
за ворота и вышвырнет». Я и кинулся на нее, да тут же до синяков и избил.
— Что же не доканчиваешь, — прибавил тот, осклабившись, — а хочешь, скажу, что ты вот в эту самую минуту про
себя рассуждаешь: «Ну, как же ей теперь
за ним быть? Как ее к тому допустить?» Известно, что думаешь…
Подходит ко мне: «Купи, барин, крест серебряный, всего
за двугривенный отдаю; серебряный!» Вижу в руке у него крест и, должно быть, только что снял с
себя, на голубой, крепко заношенной ленточке, но только настоящий оловянный с первого взгляда видно, большого размера, осьмиконечный полного византийского рисунка.
Если в ту секунду, то есть в самый последний сознательный момент пред припадком, ему случалось успевать ясно и сознательно сказать тебе: «Да,
за этот момент можно отдать всю жизнь!», — то, конечно, этот момент сам по
себе и стоил всей жизни.
Он разом вспомнил и давешний Павловский воксал, и давешний Николаевский воксал, и вопрос Рогожину прямо в лицо о глазах, и крест Рогожина, который теперь на нем, и благословение его матери, к которой он же его сам привел, и последнее судорожное объятие, последнее отречение Рогожина, давеча, на лестнице, — и после этого всего поймать
себя на беспрерывном искании чего-то кругом
себя, и эта лавка, и этот предмет… что
за низость!
Да, это были те самые глаза (и в том, что те самые, нет уже никакого теперь сомнения!), которые сверкнули на него утром, в толпе, когда он выходил из вагона Николаевской железной дороги; те самые (совершенно те самые!), взгляд которых он поймал потом давеча, у
себя за плечами, садясь на стул у Рогожина.
Убеждение в чем? (О, как мучила князя чудовищность, «унизительность» этого убеждения, «этого низкого предчувствия», и как обвинял он
себя самого!) Скажи же, если смеешь, в чем? — говорил он беспрерывно
себе, с упреком и с вызовом. — Формулируй, осмелься выразить всю свою мысль, ясно, точно, без колебания! О, я бесчестен! — повторял он с негодованием и с краской в лице, — какими же глазами буду я смотреть теперь всю жизнь на этого человека! О, что
за день! О боже, какой кошмар!
— Нет, это о другом толкователе, о другом-с, и тот помер, а я
за него остался, — вне
себя от радости проговорил Лебедев.
К ней чрезвычайно шло ее смущение, и тут же досада на самое
себя за это смущение.
— Это будет очень хорошо, если вы сейчас же и сами это дело окончите, — сказала Аглая, с какою-то особенною серьезностию подходя к князю, — а нам всем позволите быть вашими свидетелями. Вас хотят замарать, князь, вам надо торжественно оправдать
себя, и я заранее ужасно рада
за вас.
Это, собственно, некоторое последствие нигилизма, но не прямым путем, а понаслышке и косвенно, и не в статейке какой-нибудь журнальной заявляют
себя, а уж прямо на деле-с; не о бессмысленности, например, какого-нибудь там Пушкина дело идет, и не насчет, например, необходимости распадения на части России; нет-с, а теперь уже считается прямо
за право, что если очень чего-нибудь захочется, то уж ни пред какими преградами не останавливаться, хотя бы пришлось укокошить при этом восемь персон-с.
Надо признаться, что ему везло-таки счастье, так что он, уж и не говоря об интересной болезни своей, от которой лечился в Швейцарии (ну можно ли лечиться от идиотизма, представьте
себе это?!!), мог бы доказать
собою верность русской пословицы: «Известному разряду людей — счастье!» Рассудите сами: оставшись еще грудным ребенком по смерти отца, говорят, поручика, умершего под судом
за внезапное исчезновение в картишках всей ротной суммы, а может быть, и
за пересыпанную с излишком дачу розог подчиненному (старое-то время помните, господа!), наш барон взят был из милости на воспитание одним из очень богатых русских помещиков.
Это всё бы еще ничего, а вот что уже действительно непростительно и никакою интересною болезнью неизвинимо: этот едва вышедший из штиблет своего профессора миллионер не мог даже и того смекнуть, что не милости и не вспоможения просит от него благородный характер молодого человека, убивающий
себя на уроках, а своего права и своего должного, хотя бы и не юридического, и даже не просит, а
за него только друзья ходатайствуют.
— Да почти ничего дальше, — продолжал Евгений Павлович, — я только хотел заметить, что от этого дело может прямо перескочить на право силы, то есть на право единичного кулака и личного захотения, как, впрочем, и очень часто кончалось на свете. Остановился же Прудон на праве силы. В американскую войну многие самые передовые либералы объявили
себя в пользу плантаторов, в том смысле, что негры суть негры, ниже белого племени, а стало быть, право силы
за белыми…
— Проповедник Бурдалу, так тот не пощадил бы человека, а вы пощадили человека и рассудили меня по-человечески! В наказание
себе и чтобы показать, что я тронут, не хочу ста пятидесяти рублей, дайте мне только двадцать пять рублей, и довольно! Вот всё, что мне надо, по крайней мере на две недели. Раньше двух недель
за деньгами не приду. Хотел Агашку побаловать, да не стоит она того. О, милый князь, благослови вас господь!
В каких подробностях состояло дело — неизвестно, но только
за Ганю (вообразите
себе это!), и даже ужасно ссорятся, стало быть, что-то важное.
На другой день князь по одному неотлагаемому делу целое утро пробыл в Петербурге. Возвращаясь в Павловск уже в пятом часу пополудни, он сошелся в воксале железной дороги с Иваном Федоровичем. Тот быстро схватил его
за руку, осмотрелся кругом, как бы в испуге, и потащил князя с
собой в вагон первого класса, чтоб ехать вместе. Он сгорал желанием переговорить о чем-то важном.
Но зачем винить только
себя, — если только считать это мнение
за обвинение?
Впереди толпы были три женщины; две из них были удивительно хороши
собой, и не было ничего странного, что
за ними двигается столько поклонников.
— Я хоть женщина, а ни
за что бы не убежала, — заметила она чуть не обидчиво. — А впрочем, вы надо мной смеетесь и кривляетесь по вашему обыкновению, чтобы
себе больше интересу придать; скажите: стреляют обыкновенно с двенадцати шагов? Иные и с десяти? Стало быть, это наверно быть убитым или раненым?
Но согласись, милый друг, согласись сам, какова вдруг загадка и какова досада слышать, когда вдруг этот хладнокровный бесенок (потому что она стояла пред матерью с видом глубочайшего презрения ко всем нашим вопросам, а к моим преимущественно, потому что я, черт возьми, сглупил, вздумал было строгость показать, так как я глава семейства, — ну, и сглупил), этот хладнокровный бесенок так вдруг и объявляет с усмешкой, что эта «помешанная» (так она выразилась, и мне странно, что она в одно слово с тобой: «Разве вы не могли, говорит, до сих пор догадаться»), что эта помешанная «забрала
себе в голову во что бы то ни стало меня замуж
за князя Льва Николаича выдать, а для того Евгения Павлыча из дому от нас выживает…»; только и сказала; никакого больше объяснения не дала, хохочет
себе, а мы рот разинули, хлопнула дверью и вышла.
Говорю тебе, что всё это, что было тогда,
за один только бред почитаю: я тебя наизусть во весь тогдашний день теперь знаю, как
себя самого.
Лебедев, чуть не доведший некоторых из слушателей до настоящего негодования (надо заметить, что бутылки всё время не переставали откупориваться), неожиданным заключением своей речи насчет закусочки примирил с
собой тотчас же всех противников. Сам он называл такое заключение «ловким, адвокатским оборотом дела». Веселый смех поднялся опять, гости оживились; все встали из-за стола, чтобы расправить члены и пройтись по террасе. Только Келлер остался недоволен речью Лебедева и был в чрезвычайном волнении.
Ганя, еще до того времени, как встали из-за стола, вдруг перестал пить и отодвинул от
себя бокал; что-то мрачное прошло по лицу его.
И он глубоко и жадно перевел дух, как бы сбросив с
себя чрезвычайную тягость. Он догадался наконец, что ничего «не кончено», что еще не рассвело, что гости встали из-за стола только для закуски и что кончилась всего одна только болтовня Лебедева. Он улыбнулся, и чахоточный румянец, в виде двух ярких пятен, заиграл на щеках его.
— Он сел на диван, облокотился на стол обоими локтями и схватил
себя за голову.