Неточные совпадения
— Не просите прощения, — засмеялась Настасья Филипповна, — этим нарушится
вся странность и оригинальность. А правду, стало быть,
про вас говорят, что вы человек странный. Так вы, стало быть, меня
за совершенство почитаете, да?
— Нас однажды компания собралась, ну, и подпили это, правда, и вдруг кто-то сделал предложение, чтобы каждый из нас, не вставая из-за стола, рассказал что-нибудь
про себя вслух, но такое, что сам он, по искренней совести, считает самым дурным из
всех своих дурных поступков в продолжение
всей своей жизни; но с тем, чтоб искренно, главное, чтоб было искренно, не лгать!
— Ты. Она тебя тогда, с тех самых пор, с именин-то, и полюбила. Только она думает, что выйти ей
за тебя невозможно, потому что она тебя будто бы опозорит и
всю судьбу твою сгубит. «Я, говорит, известно какая». До сих пор
про это сама утверждает. Она
все это мне сама так прямо в лицо и говорила. Тебя сгубить и опозорить боится, а
за меня, значит, ничего, можно выйти, — вот каково она меня почитает, это тоже заметь!
«И как смели, как смели мне это проклятое анонимное письмо написать
про эту тварь, что она с Аглаей в сношениях? — думала Лизавета Прокофьевна
всю дорогу, пока тащила
за собой князя, и дома, когда усадила его
за круглым столом, около которого было в сборе
всё семейство, — как смели подумать только об этом?
Над матерью сейчас насмеялась в глаза, над сестрами, над князем Щ.;
про меня и говорить нечего, надо мной она редко когда не смеется, но ведь я что, я, знаешь, люблю ее, люблю даже, что она смеется, — и, кажется, бесенок этот меня
за это особенно любит, то есть больше
всех других, кажется.
Половину вы вчера от меня уже услышали: я вас считаю
за самого честного и
за самого правдивого человека,
всех честнее и правдивее, и если говорят
про вас, что у вас ум… то есть, что вы больны иногда умом, то это несправедливо; я так решила и спорила, потому что хоть вы и в самом деле больны умом (вы, конечно, на это не рассердитесь, я с высшей точки говорю), то зато главный ум у вас лучше, чем у них у
всех, такой даже, какой им и не снился, потому что есть два ума: главный и не главный.
— Если я тогда, — обратилась она к князю, серьезно и даже грустно смотря на него, — если я тогда и прочла вам
про «бедного рыцаря», то этим хоть и хотела… похвалить вас заодно, но тут же хотела и заклеймить вас
за поведение ваше и показать вам, что я
всё знаю…
Я засмеялся и говорю: «Слушай, говорю, генерал, если бы кто другой мне это сказал
про тебя, то я бы тут же собственными руками мою голову снял, положил бы ее на большое блюдо и сам бы поднес ее на блюде
всем сомневающимся: „Вот, дескать, видите эту голову, так вот этою собственною своею головой я
за него поручусь, и не только голову, но даже в огонь“.
— Ну вот, точно вы теперь меня и не понимаете! Ах, боже, что, Лукьян Тимофеич, у вас
всё за роли! Деньги, деньги, четыреста рублей, которые вы тогда потеряли, в бумажнике, и
про которые приходили сюда рассказывать, поутру, отправляясь в Петербург, — поняли наконец?
«Меня за все били, Александр Петрович, — говорил он мне раз, сидя на моей койке, под вечер, перед огнями, —
за все про все, за что ни попало, били лет пятнадцать сряду, с самого того дня, как себя помнить начал, каждый день по нескольку раз; не бил, кто не хотел; так что я под конец уж совсем привык».
Неточные совпадения
Он точно цеплялся
за все и холодно усмехнулся, подумав это, потому что уж наверно решил
про контору и твердо знал, что сейчас
все кончится.
Мне надо быть на похоронах того самого раздавленного лошадьми чиновника,
про которого вы… тоже знаете… — прибавил он, тотчас же рассердившись
за это прибавление, а потом тотчас же еще более раздражившись, — мне это
все надоело-с, слышите ли, и давно уже… я отчасти от этого и болен был… одним словом, — почти вскрикнул он, почувствовав, что фраза о болезни еще более некстати, — одним словом: извольте или спрашивать меня, или отпустить сейчас же… а если спрашивать, то не иначе как по форме-с!
Раскольников сел, дрожь его проходила, и жар выступал во
всем теле. В глубоком изумлении, напряженно слушал он испуганного и дружески ухаживавшего
за ним Порфирия Петровича. Но он не верил ни единому его слову, хотя ощущал какую-то странную наклонность поверить. Неожиданные слова Порфирия о квартире совершенно его поразили. «Как же это, он, стало быть, знает
про квартиру-то? — подумалось ему вдруг, — и сам же мне и рассказывает!»
— Эх, батюшка! Слова да слова одни! Простить! Вот он пришел бы сегодня пьяный, как бы не раздавили-то, рубашка-то на нем одна,
вся заношенная, да в лохмотьях, так он бы завалился дрыхнуть, а я бы до рассвета в воде полоскалась, обноски бы его да детские мыла, да потом высушила бы
за окном, да тут же, как рассветет, и штопать бы села, — вот моя и ночь!.. Так чего уж тут
про прощение говорить! И то простила!
Да и что
за охота
всю жизнь мимо
всего проходить и от
всего отвертываться,
про мать забыть, а сестрину обиду, например, почтительно перенесть?